Иван Ильич и Валентина Родионовна отметили бриллиантовую свадьбу. Шестьдесят лет рука об руку – это вам не шутки! Поженились в 1946-м году, через год после того, как немцев разгромили. Оба молодые, по девятнадцать годков. Ваня полгода успел повоевать и вернуться домой без единой царапины. Валентину на службу не взяли, хотя она и курсы медсестёр прошла. «Не положено», – сказали. В семье все мужчины воевать ушли, никто не вернулся. Валя самая младшая в семье, на ней мать, старая бабуля, да племянница двухлетняя. На кого их оставить?

И вот нынче «молодожёнам» по семьдесят девять. За спиной вся жизнь, четверо детей, двенадцать внуков и три правнука, крепкий бревенчатый дом, корова, куры и огород – вот их богатство. Многое в жизни пережили, не одну власть повидали, а всё же вдвоём-то оно легче было, да и спасало, что на земле жизнь прожили. На земле и умирать собирались.

Вот проводили гостей старики, сели за стол чайку попить, городскими гостинцами угоститься.

– Ваня, – пряча взгляд, протянула Валентина, – я тебе хочу сказать кой-чего, давно уж язык чешется, да не решалась.

– Ну, – прихлёбывая чай, ответит дед.

– Ты только не серчай на меня, ладно? И молчать не могу, и сказать боязно.

– Ну, говори! – нетерпеливо рыкнул дед.

– В общем, ты уж прости, но я замуж за тебя по расчёту вышла.

– Как это по расчёту?

– А вот так, Ваня. За мной тогда ещё два парня ухаживали. Один гармонист. Играл шибко хорошо, многие девки привечали его, а он за мной ходил. Второй не из наших, из Антоновки, офицер, награды у него какие-то были, я больно-то не разбираюсь. Оба замуж звали, сватьёв готовы были прислать, коли я соглашусь.

– Вон оно что… А чего же ты за меня пошла? Я же тебя один раз только позвал, ты сразу и согласие дала.

– Так говорю же, по расчёту! Ты нам тогда крышу починил, помнишь? Прохудилась совсем, текла, не знали, как зиму выжить. А ты пришёл, починил и замуж позвал. Я тогда и подумала: какой толк от гармони да от орденов, главное, чтобы руки из нужного места росли. В войну без мужских рук, сам знаешь, тяжко. Вот так, Ваня, ты уж прости меня. Я боюсь, вдруг не покаюсь перед тобой, меня в рай не пустят.

Хмыкнул Иван Ильич воспоминаниям, потёр широкий подбородок морщинистой ладонью:

– А я гляжу, прохудилась крыша, а мужиков-то, знаю, нет в хате, все на войне остались. Жалко мне вас стало, дай-ка, думаю, подсоблю. И только потом тебя разглядел, Валя. И это, – запнулся он, – получается, и я из расчёта на тебе женился!

– Как так?

– У нас же в хате шесть мужиков росло, старшие женатые ужо, у кого и детки малые. А мне своё хозяйство хотелось иметь, но куда мне жену молодую вести? Я пока крышу вашу чинил, смекнул, что хозяйство большое, а хозяина нет. Вот и позвал тебя… Только, Валя, ты не думай, я не жалею! Вот ни одного раза не пожалел, что сосватал тебя. Мне лучшей жены не надо, ты и есть лучшая. А иной раз думаю, что было бы, откажись ты тогда.

– И я думаю, кабы ты меня не позвал, неужто с гармонистом век коротала бы? Его ведь и нет давно на этом свете, да и жил не абы как. Я же тебя полюбила, но только опосля, когда пожили уже. Когда ты сам недоедал, а Васютке последний кусок отдавал, когда на последние деньги мне новые валенки справил, а не себе шапку купил. Вот тогда-то я и поняла, что люблю тебя, и что с мужем не ошиблась. Это я выходила по расчёту, а жила по любви.

– Иди, обниму, расчётливая ты моя. Счастье ты моё! Думаю, пустят нас в рай, чай, у ворот не оставят.

– Только бы вместе пойти, а то без тебя не хочу я. Ни здесь оставаться, ни туда идти…