– Может, я могу помочь? – раздался голос за спиной.

Софи обернулась у верстака. В дверях стоял её сын. Она обрадовалась, что он, в отличие от сестры, сам ищет с ней контакта. Катерина с того случая два дня назад не проронила ни слова, даже за ужином, когда Софи пыталась объяснить, как вышло, что она оказалась рука об руку с Ахиллом и Паганини. Эта сцена, должно быть, ранила дочь, ведь они выглядели как счастливая семья. Но Катерина не желала ничего слышать.

Взгляд Софи скользнул по инструментам, аккуратно развешанным на стене.

– Ты мог бы приготовить мне новый клей. Пластины должны вымачиваться не меньше двенадцати часов, тогда завтра утром можно будет использовать. Возьми медный котелок и почисти его на кухне.

Кристиан взял помятый медный котёл, приподнял крышку и нахмурился:

– Здесь ещё полно.

– Да, я позавчера ошиблась и сделала слишком много.

– Тогда зачем новый?

– Потому что клей нужно наносить горячим, но с каждым нагреванием он теряет часть клеящей силы.

– А, поэтому нужно готовить ровно столько, сколько сразу израсходуешь. Понял!

Софи улыбнулась. Ей нравилось, что сын задаёт вопросы, а не слепо выполняет поручения. В отличие от импульсивной сестры, он был куда рассудительнее. История с Паганини его не задела – для него важно было только увидеть жирафа, а уж в чьей компании – не имело значения.

Катерина же стала совершенно неприступной. Когда после ухода Паганини Софи попыталась помочь детям с арифметикой, дочь вскочила, опрокинула стул и выбежала из дома. Кристиан бросился вдогонку, но потерял её из виду на площади.

В тот вечер Катерина вернулась в отличном настроении, будто ничего не случилось. Оказалось, она ходила к дяде Петеру и тёте Флорентине – «поесть пирога», как она равнодушно пояснила. Софи была поражена: вот её шурин обчищает их семейную мастерскую, а вот – её дочь отправляется в его дом «поесть пирога». А уж радостное расположение духа, в котором вернулась Катерина домой, и вовсе выводило женщину из себя.

– Она что-нибудь рассказала тебе о визите к Петеру? – спросила Софи сына.

Кристиан пожал плечами:

– Со мной она вообще не разговаривает. Если спрашиваю что-то – лучше сразу в укрытие прятаться.

– О чём ты её спросил?

– Почему она всё утро перекладывает вещи с места на место. Она накричала, чтобы я не лез не в своё дело. Вот я и пришёл сюда.

Софи вздохнула:

– Я ещё попробую поговорить с ней. Так нельзя – где же уважение? Хотя… я её понимаю. Сейчас всем нелегко…

– Простите, матушка, но думаю, это только хуже сделает. Катерина сейчас всё принимает близко к сердцу. После визита синьора Паганини она проплакала всю ночь. Говорила, что у нас будет новый брат… Но это же неправда?

– Что? Нет, конечно же, нет! С чего бы ей так думать? Я же объяснила ей, почему Ахилл взял за руку меня и отца. Он тотчас вознамерился вести нас в зверинец, потому что не понимал, что жирафа ещё не доставили.

Кристиан кивнул:

– Это и впрямь нелепо. Ведь синьор Паганини женат…

– А я замужем, – твёрдо добавила Софи. – «Пока смерть не разлучит нас».

Она сглотнула, затем ещё раз, дабы прогнать горечь во рту.

– Твоя сестра уже управилась с уроками?

– Полагаю, да. Теперь она приводит в порядок гардероб.

– Что ж, трудолюбие – добродетель, мне это по душе. Однако ей не повредил бы и свежий воздух. Не желаете ли вы, при такой-то погоде, прогуляться?

– Нет, благодарю. Катерина с самого утра раздражена нестерпимо.

– Тогда ступай один.

– Нет, лучше не надо, – отвечал он, потупив взор. – Не раньше, чем отец вернётся и пересуды утихнут.

– Ах, дитя моё… – вздохнула Софи с грузом на сердце, подходя, чтобы обнять его. – Уверена, скоро так и будет. Я же говорила: врач доволен, отец твой поправляется, и его скоро выпустят.

– То же говорили и на Пасху…

– Верно. Но исцеление требует времени.

– А пить он тогда бросит?

– Буду с тобой честна, Кристиан: пообещать этого никто не может, как ни горько это признать. Трезвые недели могут отвратить его от вина, но даже врач не знает наверняка. Он лишь сказал, что через восемь недель, если всё пойдёт хорошо, можно будет подумать о возвращении. Быстрее – увы, нельзя.

– А сможет ли он потом работать?

– Надеюсь… – ответила она, избегая твёрдых обещаний, хоть и видела, как сына гложет тревога. Но снова лгать детям она не желала. – Возможно, после возвращения ему потребуется ещё время, чтобы окрепнуть окончательно.

– А если он захочет пойти с нами в зверинец?

Она нахмурилась:

– Что значит «а если»?

– Ну… ведь мы же с синьором Паганини и его сыном…

– Разве это помеха? Тогда отправимся все вместе! А может, отец и сам откажется – шум ему пока вреден. Душевные раны заживают не так быстро.

– Наш отец, быть может, никогда не исцелится до конца, – произнёс Кристиан не вопрошая, а словно констатируя факт, глядя прямо на Софи.

«Детей не обманешь», – подумала она.

– Да, возможно. Но будем надеяться на лучшее. А теперь – к делу! В шкафу лежат плитки клея, купленные у кожевника. Разбей их молотком. Лучше прикрой тканью, чтоб осколки не разлетелись. Затем переложи в чашу и залей холодной водой, да так, чтобы кусочки клея полностью скрылись под ней.

– Будет исполнено! А потом?

Софи улыбнулась:

– Потом мне придётся придумать тебе новое задание.

– Нет, я спрашиваю: клей тогда готов?

– О, нет! Добрый клей должен впитать воды в несколько раз больше собственного веса, а для этого нужно время. Если хочешь, завтра к полудню доведёшь его до кондиции.

– А что мне для этого нужно сделать?

– Переложи массу в тигель – чистый! Свежий клей никогда не смешивают с остатками. Тигель же поставь на водяную баню.

– Как это?

– Ты любопытен, мой мальчик, и это радует! Значит, помести тигель в сосуд побольше с водой и грей на огне, но так, чтобы сам клей не кипел – иначе клейкость пропадёт. Когда образуется плёнка, сними её палочкой. Готовность проверяют так: каплю сдавливают меж пальцев, а затем разводят их.

– Справлюсь! – воскликнул Кристиан с пылом, и словно в ответ солнце прорвалось сквозь тучи, залив мастерскую светом.

Софи ощутила, как тучки в душе её рассеялись, будто лучи солнца проникли прямо в сердце.

– Я рада, что ты проявляешь интерес к ремеслу.

Тень скользнула по лицу Кристиана.

– Ну что ж, возможно, это и не повредит… – пробормотал он.

Она вздрогнула.

– Что ты хочешь этим сказать?

Его улыбка растаяла.

– Я не хочу оставлять мастерскую дяде. Он мне не нравится. И если мой отец… – Кристиан запнулся, но затем с внезапной решимостью продолжил: – Я сейчас займусь приготовлением клея.

– Погоди, – остановила его мать. – То есть ты допускаешь мысль, что однажды возьмёшь мастерскую в свои руки?

Кристиан кивнул, слегка пожав плечами, и этот жест выдавал его неуверенность.

– Кристиан, выслушай меня. Ты не должен делать это ради отца или ради меня. Это крайне важно. Такое решение должно исходить из глубины сердца, когда придёт время. Хоть изготовление скрипок и ремесло, которому можно научиться, но для него необходима страсть. Нужно чувствовать в себе тот огонь, который живёт в каждом движении. Только так скрипка обретает свою нежную душу, способную пробудиться во всём совершенстве под искусными пальцами виртуоза. Понимаешь, о чём я?

На этот раз сын кивнул твёрдо. Радость волной прокатилась по всему телу Софи, хотя в глубине души ещё шевелились сомнения. Время покажет, что станет с её сыном и мастерской.

– Хорошо, тогда за работу.

Кристиан с любопытством взглянул на верстак, где лежала нижняя дека скрипки – доска из клёна, вырезанная по контуру обечайки и грубо обработанная матерью ночью, в поте лица. На руках даже появились волдыри – так упорно пришлось работать резцом над твёрдой древесиной.

– А это что? – спросил он, указывая на круговую канавку, выдолбленную утром вровень с краем.

– Это жилка, направляющая для инкрустации из деревянных пластинок. – Она взяла одну из заготовок. – Вот такой. Это и есть жилки, тонкие, как паутинка, видишь? Я складываю три слоя и склеиваю их: два внешних – чёрные, из эбенового дерева, а средний – светлый, из клёна.

– Кажется, это очень сложно.

– Требуется немалое умение. Уже само нанесение линии для вставки жилковым резцом – искусство. Нужна точность, и великие мастера работали здесь по-разному – это важно учитывать при копировании. Страдивари, например, располагал жилки иначе, чем Гварнери. Знаток, взглянув на инструмент, прежде всего обратит внимание именно на них. Но в этом и прелесть скрипичного дела: за грубой, изнурительной работой следует тонкая отделка, и наоборот.

– Я никогда не замечал этих штук на своей скрипке, – удивился Кристиан. – У моей такая тоже есть?

– Конечно! Хотя многие музыканты её не замечают – она так неприметно окаймляет край. Но ни один уважающий себя мастер не позволит себе небрежности в этой детали.

– Значит, жилка влияет на звук?

– Нет, она, как и завиток, служит украшением.

Кристиан округлил глаза.

– И ради этого столько труда – ради едва заметной детали?

– Она не совсем бесполезна. Жилка предотвращает трещины, если повреждается край. Конечно, её можно было бы сделать и не столь изящной. Но старые мастера любили оставить в инструментах такой оригинальный автограф.

– Чтобы и по сей день мучить всех скрипичников, – усмехнулся Кристиан.

– Для меня это не мука, – возразила Софи. – Есть куда более тяжёлые работы. Взять хотя бы обработку нижней деки, которой я занимаюсь со вчерашнего вечера…

– Я видел, проходя мимо: весь верстак был в стружках.

– Пришлось снимать много древесины от центра к краям. Это изнурительно – чувствуешь себя дровосеком, только вместо топора держишь резец.

Кристиан рассмеялся.

– Похоже, мне бы это понравилось.

– Взгляни-ка на мою руку…

– Ого, серьёзные волдыри. Но тяжёлая работа меня не пугает. А почему верхнюю деку делают из ели, а нижнюю – из клёна?

– Ель прочна, и её можно сделать очень тонкой, не боясь сломать. Если приложить деку к уху и постучать, должен раздаться звонкий звук, как у литавры. Если же стук глухой, как по табуретке, значит, древесина ещё слишком толста. Лучше всего проверять это ночью, в полной тишине.

– Похоже на волшебство – как из простых досок рождаются такие удивительные инструменты.

– Ремесло и есть волшебство. Ты должен научить глаз замечать малейшие неровности, ухо – различать качество звука при постукивании по дереву, а пальцы – чувствовать мельчайшее сопротивление. Ты должен проверять гибкость деки, осторожно сгибая её в разных направлениях.

– Смогу ли я когда-нибудь этому научиться?

– Непременно! Если в тебе есть страсть…

– Она есть!

– Тогда я постепенно научу тебя всему. Позже ты поможешь мне обработать заготовку для скрипки разными рубанками. Сейчас нижняя дека похожа на бурное море, но потом она должна стать гладкой, с плавным изгибом. Этот изгиб решает всё: однажды созданный, он уже не может быть изменён. В течение жизни скрипки можно заменить обечайки, накладку грифа, подставку, даже изменить толщину деки – но не её выпуклость. Для инструмента высшего класса она должна быть безупречной с самого начала. Садись, попробуй!

Кристиан заколебался.

– Ты доверяешь мне это?

– Все когда-то начинали. Даже я. Со временем я полюбила эту работу. Когда есть возможность, я делаю это вечером или ночью. Только скрипка и я… Свет свечи, падающий на дерево…

Кристиан рассмеялся.

– Звучит почти романтично.

– Но в этом есть и свой смысл. Игра света и тени помогает мне замечать неровности. И если уж я начинаю работать ночью, наедине с выпуклостью и этими тенями, то не могу отойти от дела, пока тень не заструится по изгибу, не прерываясь ни единым изъяном. Ну что же, сынок, за работу. Угольник и линейка могут пока отдохнуть.

– Какое счастье!

– Погоди радоваться. Ты ещё пожалеешь, что отпустил их так легко. Теперь твои измерительные инструменты – пальцы и глаза, и им предстоит научиться находить малейшие шероховатости. Работа эта требует тонкого чувства, и чем дальше продвигаешься, тем она становится сложнее. Но когда работаешь с пламенеющим клёном, награда ждёт тебя в тот миг, когда дерево будто вспыхивает. Стоит чуть повернуть доску – и ты увидишь, как по ней танцуют огненные языки.

– Удивительно! Но как понять, сколько дерева нужно снять?

– Если бы на это был готовый ответ… – задумчиво промолвила она. – Никаких мерок, никаких подсказок не существует. У меня есть шаблон формы выпуклости, он покажет, сколько материала предстоит убрать, но этого недостаточно, чтобы изгиб заструился. Постичь это можно только опытом и чутьём. Вот рубанки разных размеров.

Она достала из ящика под верстаком несколько изящных футлярчиков – таких миниатюрных, что в них скорее можно было бы ожидать увидеть перстни.

– Да они совсем крошечные!

– Здесь самый маленький рубанок в мире. Гляди, он не больше твоего ногтя, и держать его можно лишь кончиками пальцев.

Кристиан, затаив дыхание, положил рубанок на ладонь и повертел его, разглядывая со всех сторон. Он уже собирался что-то сказать, но вдруг насторожился. Мать тоже прислушалась – снаружи донёсся какой-то шум.

– Что это? – спросил Кристиан.

Звук повторился.

– Похоже, кто-то бросает камешки в окно.

– У соседей?

– Скорее у нас, наверху. Катерина, кажется, тоже это услышала.

Она сделала такой вывод, услышав, как по половицам второго этажа заспешили чьи-то шаги.

– Я пойду посмотрю, – сказала Софи и вышла.