Элитный жилой комплекс на Береговой улице располагался в тихом зеленом районе города и был отделен от оживленного мегаполиса Верхним Суздальским озером и частным сектором.

В сумерках квартиры в стиле лофт у витражного окна с видом на озеро стоял Горденко. Он размышлял о том, что для потерявшего все человека это место было не таким уж плохим, и в другие времена он бы отдал все, чтобы купить эту квартиру, а не снимать ее, скрываясь от разъяренного отца девушки, отношения с которой стали самой большой ошибкой в его жизни.

Где-то в глубине лофта зазвонил мобильный. Адвокат Востриков.

– Дела плохи, Илья Алексеевич. Ваша мать дала против вас показания.

– Она-то тут при чем? – не скрывая раздражения, спросил Горденко.

– Тут вы правы. Большого веса ее показания, конечно, не дадут, но, если дело дойдет до суда, в качестве характеристики вашей личности от родной матери – это не очень хорошо. Точнее, совсем не хорошо. Она заявила, что вы всегда были вспыльчивы и чуть что бросались на всех с кулаками. Сказала даже, что вы избивали ее и вашу сводную сестру, когда жили с ними.

– Бред какой! Впрочем, ожидаемо от моей умалишенной мамаши.

– У меня есть сведения, что с ней встречались Вышницкий и Баранов. Скорее всего, за такие показания ей заплатили. Но это только мое предположение. Может, вам стоит встретиться с ней и поговорить? В конце концов, припугнуть ответственностью за дачу ложных показаний.

– Я не собираюсь с ней встречаться, – рявкнул Горденко. Ему стало дурно от одной мысли, что он снова увидит ее или услышит ее насмешливый, унижающий голос. – Честно говоря, мне глубоко плевать, что она там наплела про меня. Она всегда меня ненавидела. Я расскажу об этом следователю, и все вопросы будут сняты.

– Ну, как знаете. Мое дело – предупредить.

– Ваше дело – закончить эту возню как можно скорее. Этот балаган уже порядком затянулся. Или я мало вам плачу?

– Илья Алексеевич, вопрос давно был бы закрыт, если бы не Вышницкий. Его со счетов не сбросишь. Слишком влиятельная фигура. Никто не хочет проблем. Будут копать, пока не обмусолят все факты и не промоют вам все косточки.

– Может, вы хоть что-то хорошее скажете?

– Конечно, Илья Алексеевич. Даже при всем давлении отца Альбины, они на вас ничего не смогут повесить. Рано или поздно с вас снимут все подозрения, и я престану докучать вам своими звонками. И все будет хорошо.

– Все будет хорошо, – эхом повторил за Востриковым Горденко, а в голове пронеслось: «Если, конечно, Вышницкий не утопит меня вот в этом самом озере».

Мать Горденко, Лариса, была своеобразной женщиной. Чем старше он становился, тем сильнее была ее неприязнь к собственному сыну. Горденко не посчастливилось как две капли воды быть похожим на своего отца, который бросил Ларису с малолетним сыном на руках и укатил с молодой любовницей сначала в Москву, а потом еще куда-то, так что след его затерялся без известий и алиментов. Лариса, будучи женщиной демонстративной и порой сильно увлекающейся игрой на публику, желая всем показать, как ей невыносима одинокая жизнь с ребенком на руках, однажды пыталась выпрыгнуть в окно на глазах у 3-летнего Илюши и соседей по коммуналке. Вмешалась соседка – крупная и физически сильная женщина. Она одной рукой стянула Ларису с подоконника, а другой влепила ей увесистую пощечину со словами: «Дура баба, пацана кто растить будет?!» – по правде сказать, Лариса и не собиралась прыгать, а только показать всем, как сильно она несчастна, однако на маленького мальчика эта история произвела сильное впечатление. Он разрыдался, и соседи все наперебой утешали его, обнимая, подсовывая конфеты и печенье. Потом Лариса всем говорила, что она лечит депрессию. На деле же «лечение» заключалось в том, что она на ночь пила валерьянку, которую сама себе прописала, а депрессия представляла собой бесконечные жалобы подругам на свою несчастную жизнь. Маленький Илюша рос как трава в огороде. Через 5 лет после ухода Горденко-старшего Лариса снова вышла замуж, и еще через год у Ильи появилась сводная сестра Наташа. Лариса души не чаяла в дочери, любила ее до самозабвения и так же до самозабвения ненавидела сына.

Когда он стал старше, и черты лица оформились, мать часто говорила ему: «Весь в папашу». Она как будто радовалась каждому промаху сына, словно это подтверждало, каким же никчемным был его отец. Лариса очень любила рассказывать о том, какие хорошие и умные сыновья у ее подруг и коллег, и какой бестолковый на их фоне ее непутевый сын. «Когда мне коллеги рассказывают про своих детей, мне стыдно даже признаться, что у меня есть такой вот сын», – сказала она однажды Илье, вернувшись после родительского собрания, где узнала о не самой лучшей успеваемости своего ребенка. И лишь однажды, когда он победил в соревнованиях по вольной борьбе, взяв медаль за 1 место на всероссийском соревновании, она улыбнулась ему и с гордостью сказала, явно позируя перед другими мамашами: «Сынуля мой, хоть что-то тебе от меня досталось – характер победителя», – и почти ласково потрепала его по волосам. Горденко навсегда запомнил этот момент – момент своего единственного триумфа в глазах матери, когда он был лучше всех, и за это его хоть на мгновение, но полюбили и признали его значимость.

Он никогда не бил ни Ларису, ни Наташу. Мать оговорила его. Но приступы агрессии у Горденко действительно были: когда он кричал, ломал мебель и закрывался в комнате, падая на кровать с надрывными рыданиями. А Лариса в такие моменты говорила: «Твой папаша тоже был слюнтяем и нытиком».

С отчимом у Горденко были нейтральные отношения. Он был добрым, но немного затюканным человеком, работал вахтовым методом, поэтому бо́льшую часть времени вообще отсутствовал дома. А во время нападок матери тихо говорил Горденко: «Когда-нибудь она поймет, что ты хороший», – и совал ему в карман конфеты или деньги на мороженое.

Единственным человеком, кто по-настоящему любил маленького Илью, была его бабушка. Она баловала его, защищала перед матерью и всегда была на его стороне.

Когда бабушка приезжала к ним из Волгограда, или, когда они летом ездили к ней на несколько недель, Горденко был по-настоящему счастлив. Она всегда говорила ему: «Ты вырастешь и еще покажешь им всем. Они будут локти кусать, что не разглядели, а ты будешь богатым и сильным, и никто из твоих сверстников и в подметки тебе не будет годиться, и все будут тебя любить и в рот тебе заглядывать. Попомни мое слово, внучок. Ты еще покажешь им всем». Бабушки не стало, когда Горденко было 14. Тогда же он твердо решил, что уйдет из дома, как только ему исполнится 18, и станет богатым и сильным, самым лучшим, как сулила бабушка.

Из воспоминаний о детстве Горденко вытащил очередной звонок. Давыдов.

– Только не говори, что что-то опять стряслось.

– Пока непонятно. Наш основной и на сегодняшний день единственный крупный заказчик Юркович хочет с тобой встретиться, чтобы обсудить перспективы расширения проекта по застройке коттеджного поселка.

– Отлично же. А почему тогда непонятно?

– Место, где он хочет встретиться, сильно настораживает.

– Не томи.

– На фуршете по случаю выставки картин Альбины Вышницкой, организованной ее отцом.

– Черт! Да он просто глумится над нами!

– Надо идти, шеф. Может, он и глумится. А может, реально хочет продолжать работать с нами.

– Как, по-твоему, я там появлюсь? Ты не в курсе, почему я переехал? Не в курсе, что происходит?

– Я в курсе, а он – нет. Вышницкий не распространяется о том, что произошло. Знают только его приближенные.

– От нас все отказались. Остался только Юркович. Думаешь, до него не дошли слухи, почему остальные разорвали с нами контракты?

– Я же говорю, Вышницкий причины никому не называл.

– Они же не идиоты. Догадаться не сложно.

– Юркович точно догадается, если я откажу ему во встрече или буду настаивать на другом месте и другом времени. Вышницкого не будет ни на выставке, ни на фуршете. Он сейчас в больнице.

– Вот это новость! Опять инфаркт?

– Деталей не знаю. Знаю, что позавчера его увезли в больницу прямо из офиса, но сейчас вроде состояние стабилизировалось.

– Откуда ты это знаешь?

– Мне сказал об этом Юркович.

– Очень похоже на западню, но, видимо, надо рискнуть. Юркович всегда был себе на уме и ни с кем особо не контактировал. Он уже инвестировал кучу денег в этот проект. При всем уважении к Вышницкому, ни один бизнесмен не станет жертвовать такими суммами.

– Вот и я про то же. Тебе стоит пойти, Илья. Все-таки крупная сделка на кону.

* * *

Такси премиум-класса плавно остановилось у входа в галерею. Водитель вышел и открыл дверь, учтиво выпуская пассажира.

Из машины в холодные сумерки октября вынырнул одетый в дорогой смокинг и роскошные туфли-оксфорд молодой мужчина. Он явно был взволнован и осмотрелся по сторонам, будто выискивая кого-то. В этом городском франте многие знакомые с трудом узнали бы Горденко. Он специально приехал после официальной части, когда гости из галереи плавно переместились в примыкающий к ней ресторан на фуршет. Юркович был уже там и ждал его.

Чтобы попасть в ресторан, нужно было пройти через галерею, где были выставлены картины Альбины. Горденко быстро шел через ярко освещенный зал, стараясь не смотреть на стены – он не хотел думать о ней. Некоторые гости все еще были в галерее, рассматривали картины, потягивая шампанское из хрустальных бокалов и вели светские беседы.

Перед входом в ресторан взгляд Горденко все же упал на одну из картин, на которой был изображен трамвай на фоне старого города под проливным дождем и силуэт стройной девушки под зонтом. Горденко невольно остановился. «Дождь в старом городе». Ее название Горденко знал, и не читая табличку. Над этой картиной Альбина работала в своей мастерской в мансарде на Петроградке незадолго до смерти. Она очень гордилась своим творением, и Горденко это знал. Однажды она позвала его в мастерскую и, когда он вошел, закрыла ладонями его глаза и повела к мольберту. Опустив ладони, она нетерпеливо воскликнула:

– Ну, как тебе?

Горденко очень понравилось то, что он увидел, но почему-то не хотел показывать этого Альбине.

– А что, картина уже закончена? – холодно спросил он, прикидываясь, будто изумлен, что картина останется в таком виде.

– Ну конечно! Как она тебе? Правда, здорово?! – напрашивалась на комплименты Альбина.

– А разве ты не говорила, что будешь делать больше ярких акцентов? – продолжал гнуть свою линию Горденко, наслаждаясь тем, как на ее красивом лице горделивая радость сменяется горечью обиды.

– Ты никогда мне ничего хорошего не говоришь! – с досадой воскликнула Альбина. На ее глазах появились слезы. – Ты все обесцениваешь. Не пойму, что я тебе сделала!

– Я всего лишь выразил мнение, – пожав плечами, ответил Горденко.

– Ну вот, и теперь еще пытаешься привить мне чувство вины, якобы я не считаюсь с твоим мнением.

– Я ни в чем тебя не обвинял, – сохраняя ровный тон, ответил Горденко, хотя внутри у него все ликовало.

* * *

– Нравится? – вкрадчивый женский голос вытащил его из воронки воспоминаний.

Горденко вздрогнул и обернулся. Перед ним стояла женщина, которой было прилично за 40, в красивом вечернем платье, с бокалом игристого в руке.

Она измеряла Горденко оценивающим взглядом с поволокой и явно приглашала его продолжить диалог, возможно, в более уединенном месте.

– Что? – растерянно переспросил Горденко.

– Понравилась картина? – громче и настойчивее произнесла незнакомка.

– А, да. Красивая, – промямлил Горденко.

– Меня зовут Марина, – она грациозно протянула ему руку, видимо, надеясь на галантный поцелуй.

– Очень приятно, Илья, – Горденко лишь слегка сжал ее ладонь.

– Выпьете со мной? – спросила Марина, делая шаг ближе и вставая практически вплотную к Горденко, обволакивая его ароматом дорогих духов.

– Простите, я спешу, – торопливо промолвил он, слегка поклонился в знак учтивости и устремился к дверям ресторана.

– Хам! – услышал он за спиной.

Ресторан представлял собой камерное помещение в классическом стиле, освещенное многослойными хрустальными люстрами. Столы, покрытые белыми шелковыми скатертями, ломились от закусок, хрусталя и фарфора. Дизайнерские кресла, обитые под старину, казались удобными и так и приглашали усесться в них и приступить к вкусной трапезе. Нарядные гости наполняли зал, ели, пили, о чем-то разговаривали. Их голоса растворялись в ненавязчиво звучащей классической музыке. Повод был грустный, поэтому никто не позволял себе громко смеяться. В конце зала была небольшая сцена с экраном, на котором в полный размер была выставлена черно-белая фотография Альбины с задумчивым взглядом и загадочной полуулыбкой. Из гостей Горденко почти никого не знал, но несколько человек из общих с Вышницкими знакомых все же увидел. Проходя мимо него, они одаривали его недоуменными взглядами и демонстративно отворачивались. Зато девушки, которые не знали его, смотрели с восхищением и нескрываемым желанием познакомиться поближе. Горденко чувствовал, что хорош собой, и это помогало ему справиться с бешеным напряжением, которое он испытывал, находясь там, где ему не следовало появляться.

Из дальнего угла зала ему помахал Юркович. Горденко вздохнул с облегчением. Сейчас они поговорят, и он сможет отсюда уйти.

– Глеб Сергеевич, рад тебя видеть, – пытаясь непринужденно улыбнуться, воскликнул Горденко.

Юркович встал, продемонстрировав свой высокий рост и широкие плечи, и протянул Горденко огромную ладонь. После рукопожатия он указал Горденко на кресло за своим столом.

– Мы сейчас послушаем видеообращение Станислава Николаевича, а потом пройдем в приват-зал поговорить о делах. Ты не против?

– Конечно, – ответил Горденко, почувствовав пробежавший по спине холодок. Что-то было не так во всей этой ситуации.

В этот момент на экране фотографию Альбины сменило изображение Вышницкого. Он был в строгом костюме и стоял на фоне тяжелой кремовой шторы. Его голос звучал ровно и твердо, как может звучать голос очень сильного человека, переживающего тяжелую трагедию:

– Дорогие друзья, спасибо вам, что все вы собрались почтить память моей любимой дочери. Моя любимая девочка. Моя гордость. Она была такой доброй, такой светлой, такой талантливой. Но жизнь оказалась несправедливой и жестокой. Я не сберег свою девочку. И для меня эту потерю уже никто и ничто не восполнит. Но я обещаю всем здесь присутствующим, что тот, кто причастен к смерти Альбины, ответит по всей строгости – если не перед законом, то передо мной. А пока наслаждайтесь этим вечером. Любуйтесь ее прекрасными картинами, кушайте угощения в ее честь. Она жива в нашей памяти. Она жива в этих картинах. Она жива в этом осеннем вечере. Она с нами и в наших сердцах навсегда.

На этом видео закончилось. По залу прокатился гул. Было видно, как гости подняли бокалы, не чокаясь, поминая Альбину. Некоторые из женщин вытирали слезы с лица, приговаривая: «Бедная наша девочка!»

– Ну что, Илья, готов?

Горденко кивнул, не поднимая глаз на Юрковича.

– Тогда пойдем.

Они прошли через ресторан и, отодвинув тяжелую портьеру, попали в небольшой коридор, ведущий в подсобные помещения. Справа была дверь, которая вела в небольшой зал со столом и креслами.

– Присаживайся, Илья.

– Спасибо, Глеб Сергеевич.

– Выпьешь что-нибудь?

– Нет, благодарю. Давай сразу к делу.

– Ну, к делу, так к делу. Я не буду ходить вокруг да около. Я начал с тобой бизнес и инвестировал деньги в свой проект по строительству коттеджного поселка. И был все это время доволен тем, как ты ведешь дела. Я планировал расширить свой бизнес с тобой. Но внезапно мне позвонил Станислав Николаевич и попросил разорвать с тобой сделку. Я не тот человек, который нарушает договоренности и разрывает сделки, в которых уже ударено по рукам. Я ничего не обещал Вышницкому. Я решил сначала поговорить с тобой. Почему Станислав Николаевич так категорично настроен против тебя? Он не дает никаких пояснений. Может, ты мне объяснишь?

Прежде чем ответить, Горденко откашлялся, но все равно его голос зазвучал хрипло:

– Станислав Николаевич обвиняет меня в гибели своей дочери.

– А на самом деле?

– А на самом деле я ни в чем не виноват! Это был несчастный случай, – голос Горденко зазвучал увереннее и тверже.

– Врешь, щенок! – дверь в приват-зал с шумом отворилась, и на пороге показался Вышницкий со своими головорезами.

– Здравствуй, Стас, – Юркович поднялся с места.

– Привет, дружище, – они похлопали друг друга по спинам. – Этот щенок убил мою дочь! Я специально позвал его сюда, чтобы именно здесь, в вечер памяти моей дочери, отнять у него последнюю крупную сделку. Я знал, что этот паскудник не постесняется прийти сюда, когда на кону такой большой куш, что он и бровью не поведет и, решив, что я в больнице, будет тут проворачивать свои делишки на фоне картин и фотографий девушки, которую убил. Спасибо, Глеб, что помог передать легенду о моей болезни его помощнику.

К Горденко вернулся дар речи.

– Я никого не убивал! – отчаянно выкрикнул он.

– Ты настолько гнилой, что даже не погнушался сюда прийти, – не унимался Вышницкий.

Юркович явно испытывал дискомфорт от происходящего и хотел поскорее это закончить:

– Илья, как видишь, нам с тобой не о чем больше говорить. Продолжение нашего совместного бизнеса отныне не представляется возможным. Я разрываю с тобой сделку прямо сейчас, сию минуту. Поступить иначе – значит предать своего товарища и коллегу Станислава Николаевича.

Еще никогда Горденко не чувствовал себя таким опозоренным. Куда только делся его лоск, и даже смокинг теперь нелепо топорщился на его сгорбившейся фигуре. На ватных ногах, стараясь ни на кого не смотреть, он поспешно пробирался к выходу из галереи. Это было в разы хуже, чем оказаться вышвырнутым на свалку. Похоже, Вышницкий не шутил, когда грозился отнять у него все. И методы выбирал самые изощренные, подстраивая такие ловушки.

Горденко сел в подъехавшее такси, не дожидаясь, когда водитель выйдет и откроет ему дверь. Ему надо было поскорее добраться до дома. Ему надо было собраться с мыслями.