Утром Горденко встретился с Денисом Давыдовым, чтобы обсудить дальнейшие перспективы компании. Давыдов был человеком олимпийского спокойствия, железной стойкости и верности своему делу, поэтому даже в самых критичных ситуациях он был непоколебим, как стена. Горденко высоко ценил в нем эти качества и охотно ими пользовался. Он не хотел появляться в офисе и ловить на себе любопытные, осуждающие, а то и полные презрения взгляды сотрудников, поэтому назначил встречу в чайхане на Московском проспекте. Уютный ресторан с превосходной восточной кухней.

– Я рассчитал почти всех. Выплатил по три оклада каждому и отпустил с Богом. Специалисты, которых к нам привел Вышницкий, ушли сами, не дожидаясь сокращения. Остались только я, главный бухгалтер и прораб. С ребятами-строителями договорились, что просто будем приглашать их на объекты, когда будет необходимо, – спокойно рассказывал Давыдов.

– Как народ отреагировал?

– В основном, с пониманием.

– Что с заказами?

– У нас остался последний большой проект – это коттеджный поселок в Чудово от Глеба Юрковича. Его к нам тоже привел Вышницкий, но Юркович, похоже, не собирается терять инвестиции, которые уже грохнул в проект, пока он с нами. Еще есть два частных заказа. Один – дачный дом в Ропше. Другой – 2-этажный дом, 180 квадратов, во Всеволожске – заказ местных цыган.

– Не густо. Прям как в старые добрые времена, – вздохнул Горденко.

– Да, – по Давыдову было непонятно, что он чувствует из-за такого падения бизнеса. – Если Юркович останется с нами, то вырулим.

– Дай Бог! – вздохнул Горденко. – Слушай, Денис, помоги мне квартиру сдать и снять другую, в районе потише.

– Хорошо. Я сегодня свяжусь с риелтором.

– Спасибо, дружище, ты лучший! – Горденко пожал Давыдову руку. Он почувствовал, будто спокойствие напарника немного передалось и ему.

По дороге из ресторана Горденко решил поехать в конный клуб – немного снять стресс. Там на него снова нахлынули воспоминания о первой встрече с Альбиной. По сердцу пробежал холодок, что-то вроде скорби, но Горденко быстро прогнал это мимолетное чувство. Когда он седлал лошадь, к нему подошел Михалыч. Горденко протянул ему руку, но тренер как будто этого не заметил.

– Слушай, Илья, я не могу тебя допустить на тренировку.

– Почему?

– Во-первых, потому что я скорблю по Альбине, а во-вторых, не буду скрывать, меня очень просил Станислав Николаевич тебя ни в коем случае не допускать. А он главный спонсор нашего клуба, да и уважаю я его очень. Так что без обид.

– Понял, – нарочито весело сказал Горденко. Развернулся и пошел к воротам. Чувствовал он себя паршиво – его отовсюду прогоняют, как обгадившегося мальчика. Альбина даже после своей смерти виртуозно топталась по его самолюбию.

* * *

Позвонил Давыдов. Он решил вопрос с квартирой. Подобрал ему неплохой вариант в элитном жилом комплексе на Береговой улице, в недавно построенном 7-этажном доме. Тихое местечко на берегу Верхнего Суздальского озера, а самое главное – закрытое от въезда и входа посторонних лиц.

– Твоя квартира на 4 этаже. С видом на озеро. Я бы сам там жил, – голос Давыдова звучал, как всегда, ровно и уверенно.

– Спасибо, дружище.

Квартира была готова к въезду, и Горденко решил не медлить. Он дождался темноты, собрал в спортивную сумку все самое необходимое, надвинул на глаза бейсболку, накинул широкий капюшон утепленной толстовки и направился к выходу. На пороге он еще раз оглядел свою квартиру, подумал о том, что надо будет попросить Давыдова перед сдачей организовать клининг, и вышел, захлопнув дверь. Чтобы уйти от слежки незамеченным, он накануне поменялся с Давыдовым машинами и припарковался за квартал от своего дома. Осталось только незаметно к ней пройти. Накануне Горденко сменил сим-карту. Ему показалось забавным, что у него оказалось всего 3 человека, кому надо было сообщить новый номер: Давыдов, адвокат Востриков и следователь Погодин.

По своей недавно приобретенной привычке Горденко вышел через черный ход. Амбалов видно не было. Вздохнув с облегчением, он пересек пустой двор и направился к машине. На улице было зябко, от дыхания даже образовывался пар. Только начавшийся октябрь потихоньку набирал обороты. На улице не было ни души. Горденко открыл заднюю дверь спортивного автомобиля Давыдова и закинул туда сумку. Затем, потирая руки, направился к водительской двери, и в этот самый момент с разных сторон подбежали двое незнакомых мужчин. Едва Горденко успел опомниться, как они схватили его, скрутили руки и потащили в черный мерседес, припаркованный через одну машину от Горденко. Словно легкую щепку, его закинули в салон. Откуда-то прилетел удар в лицо, от которого слетели капюшон и бейсболка. Горденко поднял голову и увидел перед собой Вышницкого. Машина тронулась с места.

– Куда вы меня везете?! – озираясь по сторонам, выкрикнул Горденко. – Станислав Николаевич, вы сесть, что ли, хотите?

– Туда, где тебе самое место, мразь, – хрипло ответил Вышницкий.

– Вы же знаете, что это был несчаст…

– Заткни свой поганый рот! Говорить буду я, – рявкнул Вышницкий.

И снова по лицу Горденко прилетел удар. Теперь он видел, кто его бил – один из тех двоих, которые тащили его в машину.

Горденко почувствовал вкус железа во рту, который наполнялся кровью. Ему выбили зуб. «Хорошо, что не передний», – промелькнуло в голове Горденко.

– Я смотрю, ты расслабился. Ты уверен, что выйдешь сухим из воды. Ты вот думаешь, что ловко всех обманул, что стоит только переждать бурю, и ты снова будешь на плаву. Так ведь? Но только пойми ты своим куриным мозгом – я не Погодин. Я с тобой по другим законам общаться буду.

Горденко молчал и слушал. Кровь струйкой текла по его губе и подбородку. Вышницкий больше не выглядел растерянным и убитым горем, как в прошлый раз, когда он его встретил в следственном комитете сразу после похорон Альбины, на которые Горденко не пустили. Он стал таким же, каким был всегда – высокомерным, уверенным в себе, властным, – таким, каким всегда хотелось быть Горденко.

– Я всегда чувствовал твое гнилое нутро. Я тебя терпел только ради дочери. Она, дурочка, влюбилась в тебя без памяти. А я тебя терпел, чтобы ее чувства не ранить. Я терпел тебя даже тогда, когда стал замечать, что Альбинка начала здорово сдавать. Я же видел, как она гаснет, и в глубине души знал, что это ты, поганец, ее изводишь.

– А вы, Станислав Николаевич, никогда не задумывались, кто главный виновник ее несчастья? Это ведь вы ушли из семьи, когда она была подростком. В самый трудный и ранимый возраст бросили ее.

– Заткнись, мразь! – снова проревел Вышницкий.

Головорез и любитель бить морды дернулся было, чтобы выбить Горденко еще один зуб, но Вышницкий выставил вперед руку, останавливая его.

– Не марайся об это дерьмо, Костик. Не сейчас. Я поговорить с ним хочу.

Костик явно расстроился, свирепо зыркнул на Горденко из-под нависающего лба и неохотно уселся в кресло.

– Я никогда ее не бросал. Она для меня всегда была моей любимой звездочкой. Я мир был готов к ее ногам сложить. А ты…

Вышницкий болезненно оскалился, как будто ему в бок воткнули нож, и занес ладонь с растопыренными пальцами над лицом Горденко. Видно было, что ему хотелось выдавить тому глаза. Но Вышницкий сдержался, опустил руку и продолжил:

– Ты отнял у меня самое ценное, что было в моей жизни. Я никого так сильно не любил и никогда не полюблю. Эта девочка была моим сердцем. А теперь у меня ничего не осталось внутри. Выжженная земля. И это сделал ты. И теперь ты – мой заклятый враг. Даже в голове не укладывается, какое ничтожество стало моим врагом. Удивительно, я всегда уважал своих врагов, потому что они были моего уровня. А ты… Ты ничтожество. Поэтому я не буду с тобой бороться, я просто раздавлю тебя, как вонючего клопа.

– Убьете меня? – выпустив струйку крови изо рта, спросил Горденко.

– Думаешь, что так легко отделаешься? Думаешь, я тебя в лес сейчас везу, чтобы убить тебя, поганца, и закопать там?

У Горденко по коже пробежали мурашки. Он живо представил лес, лопату, яму и нависших над собой головорезов Вышницкого.

– Нет, – продолжал тот. – Я пока садиться в тюрьму из-за такой мрази, как ты, не собираюсь, да и просто умереть – было бы слишком легко для тебя. Я сначала отниму у тебя все. В мире бизнеса все отвернутся от тебя. Тебя не пустят ни в один приличный дом. Отовсюду будут гнать, как паршивую собачонку. Ты потеряешь все. Абсолютно все – деньги, связи, перспективы. С тобой не захочет иметь дело ни один заказчик. Тебя не пустят ни в один приличный клуб. Ты будешь медленно скатываться на дно, теряя к самому себе уважение, находясь под беспрестанным надзором моих ребят, которые будут неотрывно следить за тобой и время от времени катать на этом спринтере. Ты сам будешь хотеть, чтобы тебя убили. И если мне будет этого мало, если моя душа не найдет утешения, вот тогда я убью тебя. Вывезу в лес и буду резать тебя на куски, медленно, мучительно, – с этими словами Вышницкий вплотную приблизил свое лицо к лицу Горденко.

От его взгляда Горденко прошиб ледяной пот, столько ненависти, отвращения и боли было в этих глазах. Не оставалось никаких сомнений в том, что Вышницкий не оставит его в покое.

Спринтер закачало, видимо, от езды по неровной дороге. В нос ударил неприятный запах гнили. Вышницкий приподнял шторку, выглянул в окно и ехидно улыбнулся:

– Мы приехали туда, где тебе самое место. Костик, вломи ему напоследок, и вышвырните его из машины.

Костик радостно встрепенулся, подскочил к Горденко, со всей дури ударил его чуть ниже виска и в живот, затем схватил за шиворот. Другой головорез в это время уже открыл дверь. Кто-то со всей дури пнул Горденко под зад так, что он вылетел из машины и упал на землю. Следом, словно метательный диск, вылетела бейсболка, приземлившись рядом с ним. Спринтер рванул с места и умчался прочь.

Горденко поднялся на четвереньки и дополз до стенки ржавого контейнера. С трудом перевернулся и сел, уперевшись спиной в железный борт. Он окинул взглядом территорию. Это была свалка. Его привезли и выбросили сюда, как мусор.

– Кто это тебя так? – донесся хриплый голос из сумерек. Затем раздался приглушенный кашель.

Голос шел с другого торца контейнера. Горденко с трудом встал и, шаркая, подошел к сидящему человеку. Он решил, что это местный бездомный обитатель свалки.

Горденко какое-то время вглядывался в его лицо, потом тяжело приземлился рядом.

– Курить есть? – спросил незнакомец.

– Не курю, – ответил Горденко.

– Жаль.

В этот момент Горденко заметил, что его собеседник был хоть и потрепанный, но довольно интеллигентного вида. Да и привычного запаха бомжа от него не было.

– Я Илья, а тебя как зовут? – спросил Горденко.

– Паша.

– Что ты здесь забыл, Паша?

– Мне здесь самое место, – отозвался он. – А тебя за что так?

– Они тоже считают, что мне здесь самое место. Кстати, где мы находимся? Что за свалка?

– Северная Самарка.

– Ясно. Ты здесь живешь?

– Нет. Я живу за промзоной. Я не бездомный. Пьющий, да. Сильно пьющий. Но не бездомный. Просто прихожу иногда сюда. Я тут успокаиваюсь.

– Это тебя запах местный так успокаивает?

– Меня здесь все успокаивает. Меня все выбросили из своих жизней, как этот вот мусор. Я тут как будто среди своих. Еще собак тут подкармливаю. Бродячих псов со свалки. Их ведь тоже выбросили.

– И каково это?

– Что?

– Все потерять? Когда тебя отовсюду выбросили? Каково это оказаться на дне? – Горденко повернулся к своему собеседнику и ждал ответа, будто он решал его судьбу.

Паша какое-то время размышлял, потом ответил:

– Ты знаешь, Илья, на дне не так уж и плохо. По крайней мере, каждый день у тебя есть цель – выбраться и выжить. И ты не ждешь, что будешь кому-то нужен. Потому что на дне ты никому не нужен. Приходится рассчитывать только на себя. На дне тебя больше никто не предаст и не подставит. Потому что те, кто мог, уже это сделали.

– А если оказываешься на дне, потому что сам кого-то предал?

– А мы все кого-то предаем. Если мы не такие, какими нас хотят видеть близкие, мы предаем их, а они, не принимая нас настоящих, предают нас. Если мы такие, какими нас хотят видеть, но не такие, какие есть на самом деле, мы предаем и себя, и их, потому что и тех, и других обманываем. Я вот пошел по первому пути. Просто был собой. И со мной настоящим остались только бродячие псы.

– Ты добрый и мудрый. Я бы хотел такого друга, – Горденко слегка ударил Пашу по плечу.

Паша улыбнулся.

– У тебя ведь нет друзей. Так?

– Откуда ты знаешь?

– По глазам вижу. Пустыня Сахара у тебя там. Бескрайняя. Вечная. Тебе как будто все не по нутру. Тебя как будто не научили любить и дружить. Не рассказали об этом, не дали душевного тепла и утешения, когда ты в этом больше всего нуждался. Не обняли. Не выслушали. Вот ты и живешь теперь в своей пустыне, не знаешь, чего ищешь, и сжигаешь своим беспощадным солнцем тех, кто к тебе приближается.

– Есть немного, – грустно улыбнулся Горденко, потом неожиданно для самого себя спросил: – А если оказаться на дне из-за того, что убил кого-то?

Паша как будто не удивился вопросу. Помолчал немного. Потом вздохнул и, глядя куда-то в сторону, ответил:

– Это другое дно. Оно илистое, скользкое. С такого дна уже не выбраться, потому что на шее тяжелым грузом висит покойник. И он тебя никогда не отпустит.

– Она… – задумчиво, как будто сам того не замечая, отозвался Горденко.

– Бог тебе судья, – тихо сказал Паша.

Минут на 5 воцарилось молчание. Потом Горденко спросил:

– Сколько тебе лет?

– Мне 62 вот завтра исполнится.

– С наступающим тебя, дружище.

– Спасибо.

– Перед днем рождения люди обычно анализируют свою жизнь, подводят какие-то итоги, делают выводы. Скажи мне, есть ли что-то, о чем ты жалеешь, что ты сделал бы иначе?

– Я ни о чем не жалею, – немного помолчав, ответил Паша. – Я живу эту жизнь, как умею. Иду своим путем. Без ошибок нельзя прожить. Кто-то мудрый сказал, что нет никого, с кем было бы резонно сравнивать себя, кроме себя в прошлом, и нет никого, кто может быть лучше тебя, кроме тебя в будущем. Каждый человек уникален, у каждого свой путь. Каждого можно понять, проследив весь его путь, от начала и до конца. Я никогда никого не осуждаю и себя осуждать не вижу никакого смысла.

– Тебе повезло, что у тебя такие взгляды на жизнь. Я вот постоянно на кого-то равняюсь, пытаюсь всех превзойти, стать лучшим.

– А зачем это тебе? – с интересом спросил Паша.

Горденко задумался, потом ответил, как будто сомневаясь:

– Если б я знал. Может, хочу, чтобы меня ценили, замечали, любили. Не хочу быть пустым местом. Это все равно, как умереть.

– Тебе надо найти того, кто тебя полюбит просто так, без всей этой твоей мишуры. Может, тогда и душу свою излечишь.

– А разве так бывает?

– Бывает.

– Значит, буду искать такую любовь, – улыбнулся Горденко. – Ладно. Пора мне. Как выбраться отсюда?

– Идти далеко. Поэтому мы поедем. Только рулить будешь ты.

С этими словами Паша вскочил на ноги, продемонстрировав свой очень невысокий рост, и неожиданно вытащил из-за стены контейнера старый, видавший виды велосипед.

– Да ну тебя к черту. Я лучше такси вызову, – с этими словами Горденко достал телефон.

– Такси сюда не ездят, и телефон тут не ловит. Нужно добраться до промзоны хотя бы. Кепку свою не забудь.

* * *

Над пустынной дорогой, ведущей от свалки к промзоне, сгущалась ночь. Тишину разрывал визгливый скрип педалей старого велосипеда, которые Горденко крутил изо всех сил. На его губах застыли кровь и странная улыбка. На багажнике велосипеда, свесив вбок ноги и прижавшись хмельной головой к спине Горденко, сидел полубродячий мужичок, обдавая его стойким шлейфом дешевого алкоголя. Если бы кто-нибудь еще несколько месяцев назад сказал Горденко, как он будет проводить свои вечера, он вряд ли бы в это поверил.

– Слышишь, Паша! – вдруг нарушил молчание Горденко.

– Да?

– Я не убивал ее. Ты мне веришь?

– Главное, чтобы ты сам себе верил, парень. А Бог все рассудит.