Мобильный разрывался на прикроватной тумбе, настойчиво вытаскивая Горденко из глубокого, тяжелого похмельного сна. Не открывая глаза, он рукой нащупал телефон и поднес его к уху.

– Да! – прохрипел он в трубку.

На том конце провода звучал голос одного из самых перспективных его заказчиков:

– Илья, приветствую. Сразу скажу тебе, разговор не самый приятный. Наша фирма разрывает с тобой контракт. Мы передадим проект другой строительной организации. Все издержки по незавершенной сделке мы компенсируем, тут можешь даже не беспокоиться. Я лично возьму это под контроль. Но дальше бизнес между нами, прости, невозможен. Ничего личного, но ты же все понимаешь. Если Станислав Николаевич о чем-то убедительно просит, я не могу пойти ему наперекор.

– Я понял, – сухо ответил Горденко, – я посчитаю издержки и выставлю счет. Удачи с новыми партнерами.

Завершив вызов, Горденко крепко сжал мобильный в руке и какое-то время сидел, уставившись в одну точку.

Это был третий подобный звонок за неделю. Крупные партнеры один за другим разрывали с ним контракты. Видимо, предстояло возвращаться к прежнему местечковому строительству единичных объектов под частные заказы, а это означало увольнение большей части сотрудников и позорное скатывание сразу на несколько ступеней ниже.

Втиснув ноги в тапки и тяжело поднявшись с кровати, Горденко, шаркая и шмыгая носом, поплелся на кухню. Кофеварка уже выцеживала в чашку последние капли ароматного кофе, когда телефон снова зазвонил.

Торопливо шагая в спальню, Горденко случайно выплеснул немного кофе из чашки на ламинат, выругался и схватил мобильник. На дисплее светилось имя, которое он никак не ожидал увидеть.

– Странно тебя услышать. Мне сказали, ты в глухой депрессии.

– Ой, Илья, ради Бога, не делай вид, что тебе интересно, что́ со мной, – голос Вики звучал раздраженно. – Ты просто сгораешь от любопытства и самодовольства, потому что хочешь знать, зачем я тебе звоню.

– Так чем обязан? – уже более сухо спросил Горденко.

– Похоже, в своем топтании в грязных ботинках по человеческим душам ты превзошел сам себя, и за тебя теперь здорово взялись очень серьезные ребята.

– Стоп. Не телефонный разговор. Давай встретимся в нашем баре через час.

– В нашем баре? Не смеши меня, Илюш! Я не помню никаких наших баров.

– Все ты помнишь. Встретимся там через час.

Он положил трубку, оценивающе посмотрел на себя в зеркало, затем отодвинул легко скользящую по направляющим дверцу шкафа-купе и начал внимательно разглядывать висящие там рубашки и джемперы. Он хотел произвести впечатление, хотел увидеть прежнее восхищение в глазах Вики, и да, его сжигало любопытство, остались ли у нее к нему чувства, а уже на втором плане были детали о людях, которые им интересовались. Выбор пал на голубой джемпер (Вике нравились голубые свитера на нем, так как этот цвет удачно подчеркивал его глаза, от которых она была без ума), серые брюки с стиле casual, строгое светло-серое шерстяное полупальто и мягкие спортивные замшевые ботинки песочного цвета. Образ был безупречен.

Из дома Горденко вышел с черного хода, постоянно оборачиваясь. Затем, убедившись, что слежки за ним нет, нырнул в подъехавшее такси, которое умчало его в бар.

* * *

– Прекрасно выглядишь, – Горденко только что влетел в кафе и приземлился на кресло за столиком у окна напротив Вики. Он так и задумал – немного опоздать, стремительно появиться перед ней и поймать ее первую реакцию.

– А ты ожидал увидеть, высохшую от слез по тебе, почерневшую старушку? – иронично спросила Вика, отхлебнув свой американо. В ее голосе, взгляде, движениях читались холод, отчужденность и как будто бы даже брезгливость. Ни о каких прежних чувствах не могло быть и речи. Это совсем не понравилось Горденко. Напрасно он отпаривал голубой джемпер.

– Ну зачем ты так? Ты всегда отлично выглядела. Этого у тебя не отнять.

– А ты всегда опаздывал. И этого у тебя не отнять.

– Ну что ж, – вздохнул Горденко, – разговор, похоже, не клеится. Может, сразу к делу?

– Тобой интересуются очень серьезные люди. Они как-то вышли на меня.

– Детали в студию, пожалуйста, – стараясь казаться спокойным и неунывающим, потребовал Горденко.

– Ко мне домой приходили сыщики из детективного агентства, больше похожие на братков из 90-х. Я хотела уж было полицию вызвать, но, когда поняла, что разговор о тебе, любопытство перебило страх.

«Значит, я ей не так безразличен», – промелькнуло в голове у Горденко, и легкая ухмылка заиграла на его губах.

– Продолжай, – нетерпеливо поторапливал он.

– Они как-то узнали, что я лечила депрессию. Спрашивали, не ты ли довел меня до такого состояния. Говорили, что хотели бы сообщить об этом следователю, который ведет твое дело. Рассказали мне про Альбину. У меня до сих пор мурашки по коже, потому что я знаю, каково ей было. Я понимаю очень хорошо, что́ она пережила. Наверное, ты в курсе, что я виделась с ней, что мы говорили о тебе.

– Знаю, – коротко ответил Горденко, не желая развивать эту тему. – Что ты им сказала?

– А что мне надо было говорить? Рассказать о том, что́ ты со мной сделал? Как сводил с ума своим враньем, а потом еще меня же выставлял виноватой? Как, чтобы я думала, что ты ушел от Жанны, ты снял квартиру и делал вид, что живешь там, выдумывая всякие отговорки, лишь бы я к тебе не переехала? Как я потеряла хорошую работу, разорвала отношения с мужчиной, который меня любил, как попала в больницу, как лечила тяжелую депрессию и как чуть не покончила с собой из-за тебя? Ты хотел, чтобы я это им рассказала? Чтобы окончательно тебя потопить? Чтобы они это пришили к твоему делу и испортили тебе жизнь, а я потом жила с вечным чувством вины, если тебя закатают в тюрьму? Нет уж, я лучше забуду тебя как страшный сон, чтобы и пятна в моей жизни от тебя не осталось. Я сказала им, что в отношениях ты был потрясающий, а депрессию я лечила из-за выгорания на работе.

– А они?

– А что они? Главный их, Баранов, дал мне свою визитку. Сказал, если я передумаю тебя покрывать, чтобы я ему позвонила.

– Спасибо тебе, Вик. Я и правда попал в неприятную историю… – Горденко сделал благородно-несчастный вид несправедливо преследуемого человека.

– Ой, Илюшенька, не надо. Я не хочу ничего слышать. Ни о том, что это за история. Ни о том, как тебе плохо. Я ничего не хочу больше о тебе знать. Зря я вообще тебе позвонила. Подумала, что честно было бы предупредить. Но все это теперь так неприятно, что прямо сейчас хочется залезть в душ и отмыться от этой встречи с тобой. Жалко очень Альбину. Такая девочка хорошая. Я здесь только потому, что очень хочу верить, что ты непричастен к ее смерти. Ты подлец, но не убийца же, – в голосе Вики появились нотки сомнения, и последняя фраза прозвучала скорее как вопрос.

– Не простила, значит? – проникновенно глядя ей в глаза, все еще пытаясь подобраться к ее чувствам, спросил Горденко.

– Я так тебе скажу, дорогой: нет паршивее ощущения, чем тот момент, когда становится очевидным, что тебя обманул близкий человек. Когда ждешь, веришь, строишь какие-то планы, меняешь свою жизнь, а потом вдруг появляются смутные признаки того, что тебя обманывают, но ты еще стараешься гнать эти мысли от себя, еще надеешься, ведь надежда умирает последней. И вдруг бах! И все неопровержимо – тебя действительно обманули, выставили полной дурой. Каждый раз, когда ты врал мне, я умирала, потом заново рождалась и снова верила тебе, и так по кругу, пока у меня не осталось ничего, кроме пустоты, растерянности и полной дезориентации в жизни. Ты спрашиваешь, простила ли я тебя? Было бы великодушно, наверное, простить, но я не могу. Да и не хочу. Ты когда-то говорил: «Вспоминай обо мне хорошее», – но и этого я тоже не могу. Я помню только твои мятые трусы на сушилке в квартире, где ты никогда не жил, и еще выпяченную нижнюю губу с невменяемо детским выражением лица, когда твоя голова генерировала очередную ложь, от которой рушились чужие жизни. Ты мне противен.

– Если я такой урод, как ты описываешь, зачем тогда мне помогаешь? – с раздражением спросил Горденко. Слова Вики его взбесили, и он хотел прекратить этот разговор, переведя стрелки на нее. Пусть почувствует, как нелепо выглядит ее помощь на фоне этой полной обиды и презрения тирады.

– Потому что урод, как ты выразился, ты, а не я, и мне, в отличие от тебя, не чужды сострадание и нежелание топить уже и без того тонущего человека. Ты сам себя наказал. Жаль, что пострадала еще и невинная девочка. Ее смерть – на твоей совести. Я, как никто, знаю, что́ ты с ней сделал и до чего ее довел. На этом все. Я больше не хочу тебя ни видеть, ни слышать. Думаю, меня еще вызовут к следователю. Не переживай, ему я скажу ровно то же, что сказала Баранову и его гопстоп-компании. А с тобой, я надеюсь, мы больше никогда не увидимся. За кофе, я надеюсь, ты заплатишь.

Вика с присущей ей всегда резкостью встала из-за стола так, что звякнули лежащие на нем приборы, и стремительно вышла из бара. Горденко остался сидеть на своем месте, нахмурившись, нервно теребя салфетку, размышляя над ситуацией. Не так он представлял эту встречу. И корил себя за голубой джемпер. Ведь Вика поняла, зачем он его надел. Глупо. Ужасно глупо. Его мысли прервала миловидная официантка:

– Вас рассчитать?

– О, нет! – встрепенулся Горденко. – Как я могу так рано уйти из бара, в котором работают такие красивые девушки. Принесите мне безалкогольного пива и сэндвич с тунцом, пожалуйста.

Девушка расцвела и отправилась выполнять заказ, а Горденко вдруг вспомнил, когда в прошлый раз флиртовал с официанткой.

В тот день Альбина позвала друзей в ресторан недалеко от дома, где жила. Праздновали ее победу на конных соревнованиях. Она заняла первое место, в то время как Горденко не вошел даже в тройку лидеров.

Весь вечер после соревнований он был на взводе. Его бесило, как все поздравляют Альбину, превознося до небес ее виртуозное умение управлять лошадью. Его не замечали. Ему даже казалось, что некоторые из присутствующих снисходительно сочувствовали его ущемленному мужскому самолюбию проигравшего.

Альбина же как будто не замечала его терзаний. Она много смеялась, шутила, пила вино. В конце концов Горденко начали приводить в ярость ее оголенные в счастливой улыбке белые зубы. Тогда-то он и начал этот театральный флирт. Его первые знаки внимания в сторону официантки Альбина не заметила, что еще больше разозлило Горденко. Тогда он дождался, когда она пойдет в туалет, и прямо по ходу ее движения приобнял стоящую у стойки бара официантку и стал нашептывать ей на ухо комплементы, отчего та начала смущенно хихикать и прижиматься ухом к губам Горденко.

– Ты оборзел?! – Альбина, как разъяренная тигрица, подлетела к воркующей парочке и ударила Горденко сумочкой. И куда только делась счастливая улыбка с ее лица? Цель была достигнута.

В тот вечер они сильно поссорились. Удивительно, но, несмотря на очевидность причины конфликта, Горденко удалось в конце концов вывернуть все так, что это Альбина виновата в случившемся, потому что она умышленно собрала своих друзей, чтобы всем показать, что она круче его, и чтобы он чувствовал себя побежденным своей же женщиной. И вишенкой на торте жестоких унижений стали ее оскорбления и избиение его сумкой на глазах у удивленной публики.

Та ссора стала причиной их недельного разрыва с обоюдным блоком во всех мессенджерах. Ровно через 7 дней оба, не сговариваясь, сняли блокировку. Еще пару дней они «общались онлайнами» – так это называла Альбина: выходили в сеть и какое-то время одновременно там находились, показывая друг другу, что готовы выйти на связь. А затем Горденко уже с довольной ухмылкой читал ее сообщение:

«Прости, наверное, я тогда и правда была неправа. А на соревнованиях мне просто повезло – моя лошадка была в отличной форме. Давай мириться».