Теоретик, создающий по каждому случаю новые теории, сравнительно безопасен. Но тот, кто начинает с ложной гипотезы и потом подгоняет под нее все, — истинная чума для человеческого разума.
Эта книга о наиболее раннем периоде нашей истории — палеолите (древнекаменном веке). В это время, как мне кажется, произошло самое интересное — в мир пришел человек и сделал свои первые шаги в истории. Наши знания о людях того времени основываются на анализе совсем немногочисленных находок. По прошествии тысячелетий сохранился только камень. Все остальное... кости, шкуры, дерево — все истлело.
Может быть, именно поэтому в археологии всегда в первую очередь внимание уделялось именно материальным следам наших предков. Все это крайне важно, и меж тем главная задача археологии видится все же не в изучении артефактов, а в познании именно человека.
Трудностей для исследователя здесь более чем достаточно.
Археолог не свободен.
Мы зависим от спонсоров, погоды, грантов, от чиновников... Мы вынуждены постоянно оглядываться: не нашли ли мы нечто опасное для идеологов, политиков и даже. для военных.
Поле гуманитарной науки всегда «заминировано». Казалось бы, наша история в каменном веке власть предержащим не особенно интересна, но это не так. Политики довольно внимательно следят за археологией.
Мало ли что накопают… «От обезьяны» или «от Адама» — дело серьезное.
Лучше попридержать.
Это хорошо понимают в странах идеологизированных. Монополию легче контролировать. Но и не это главное. Доказательства в археологии — на вес золота.
Потому наука о происхождении человека идет порой не совсем естественным путем.
Страна Советов с самых первых дней своего существования вела ожесточенную борьбу с церковью. Атеизм стал государственной религией. Безбожие нуждалось в научном обосновании. Дарвин и Маркс (вкупе со своим другом Энгельсом) были идолами. Ради служения «марксистской науке» люди души свои продавали, а телом-то пожертвовать — совсем уж мелочи.
Например, в СССР в конце 20-х годов прошлого века в «Сухумском гособезьяннике» (именно так и назвали тогда эту спешно и специально созданную лабораторию) при поддержке известного министра-гуманиста А. В. Луначарского была начата реализация оригинальной задумки... Денег на науку тогда не хватало, и сотни добровольцев обоего пола откликнулись на призыв помочь науке безвозмездно. Догадываетесь как? Нет? Ну, вот если скрестить жеребца и ослицу, то может получиться лошак. А если сделать то же с обезьяной и комсомолкой, то. ожидалось «ощутимое» подтверждение гипотезы эволюционного происхождения человека. Если не верите, что до такого эксперимента наука может дойти, то смотрите «Красную газету» за август 1927 года.
В 2006 году об этой истории даже сняли фильм «Красный Франкенштейн».
Если государство воспринимает какую-либо идеологию как опору своей власти, то реальная научная дискуссия в такой стране вообще невозможна. Главную идеологическую доктрину в СССР, например, отстаивал П. И. Борисковский. Звучало это так: «Восходящее еще к труду Ч. Дарвина «Происхождение человека и половой отбор» (1871) положение о том, что человек произошел от ископаемых человекообезьян конца третичного периода, является общепризнанным в современном материалистическом естествознании» (Борисковский, 1977. С. 18). Марксистское ученье считалось тогда единственно верным. Сторонники иных мнений обвинялись в нашей стране если не в измене Отечеству, то, по крайней мере, в профессиональной некомпетентности. Следовало помнить, что «в современной буржуазной науке распространены разного рода реакционные, антинаучные построения по вопросам происхождения человека. В большинстве своем они связаны с человеконенавистнической расовой теорией и с реакционным, идеалистическим морганизмом-вейсманизмом. Цель их — извратить или опровергнуть тем или иным путем материалистическое ученье о происхождении человека от обезьяны» (Борисковский, 1950. С. 14).
Такие вот дела...
Как вы думаете, легко ли быть археологу объективным в своих научных изысканиях?
И кабы только это.
Бывают в жизни ситуации, когда, казалось бы, нормальные, трезвомыслящие люди наблюдают то, чего в реальности нет и быть не может.
Солнце в древности иногда представлялось людям колесницей, луна — женским лицом. А современный ловец «летающих тарелок», положа руку на полное собрание сочинений Е. Блаватской, готов вам поклясться, что видел такую посуду своими глазами.
Любой житель равнины, если он честный человек, скажет вам, что Земля плоская. Не очень давно так думали почти все. Но сейчас, благодаря достижениям науки, большинство из нас знает, что Земля, конечно же, круглая. Хотя, если выражаться корректнее, она шарообразная.
Как правило, миф передает представление людей о мироздании и месте в нем человека. На реальных фактах он может быть и не основан. В древние времена легенда иногда помогала людям видеть мир цельным, делала его более объяснимым. Действующим в природе силам давались житейские, понятные по тем временам имена. Находились свои закономерности. Возникало ощущение предсказуемости событий.
Мифология не осталась в прошлом. Мифотворчество продолжается и сейчас. Меняются только сюжеты, формы, язык, цели и степень потребности в мифах.
Мышление подобного рода присутствует и в науке. Особенно в гуманитарной, где оно, к сожалению, часто подменяет такое понятие, как «гипотеза», предполагающее наличие доказательств. В основу рассуждений ставится ряд постулатов, практически никак не проверенных критическим экспериментом.
Иногда это получается правдоподобно и довольно мило. Например:
Чем грубее и крупнее каменные орудия, тем они древнее.
Для раскалывания крупных камней требуется много силы.
Камней, подходящих для изготовления орудий, — сколько угодно.
Но порой можно услышать и не столь безобидное. Например: прежде люди были глупее, чем сейчас. Человек есть порождение мира, который мы способны познать только точными средствами естественных наук, поскольку все сущее исчерпывается материей, алгоритмы движения которой подчинены вечным и нерушимым законам.
Последнее — совсем глупо.
Гипотезы, плохо проверенные, еще не получившие статус теории, часто полезны, могут подтверждаться рядом наблюдений и способствовать научному поиску. Так, в XIX веке теория Ч. Дарвина помогла развитию биологии, стала весьма важным вкладом в науку своего времени.
В мореходном деле, например, есть один очень интересный прием. Если корабль попал на мель и не может самостоятельно с нее сойти, то на шлюпке подальше и, главное, — в сторону от основного пути завозят и бросают на дно якорь. Натягивая якорный канат от новой точки опоры, с мели иногда можно сойти и двинуться далее.
Так порой и в науке. Иногда гипотеза может показаться парадоксальной, но именно она способна вывести исследования из тупика. Важно не потерять правильное направление движения, не заблудиться.
В современной археологии была и есть масса предположений, реально не подтвержденных, но вместе с тем существенно помогающих в осмыслении накапливаемых фактов.
В свое время была высказана идея, что хронологически последовательная смена древних (палеолитических) технологий обработки камня (техника мустье, пластинчатое расщепление позднего палеолита, микропластинчатая техника) связана с этапами биологической эволюции человека.
Все это выглядит логично. Еще лучше, если бы это совпало с данными антропологов. Но убедительными фактами это пока не подтверждается.
Предположение о связи эволюции технологии обработки камня с эволюцией человека помогло исследователям палеолита разобрать и систематизировать огромный массив накопленных данных. Долгое время эта гипотеза удовлетворяла практически всех археологов.
Что такое «парадигма»?
Слово это греческое. Означает — «пример, образец». В словаре мы можем прочесть, что «парадигма — это концептуальная схема, модель постановки проблем и их решения». Особенно важно то, что такой «образец» господствует в науке не вечно, а только ограниченный исторический период. Фактически парадигма — это способ мышления, базирующийся на стереотипах. А они, как известно, — переменчивы.
Наука не существует сама по себе. В какой-то мере наука — это общественное явление. А общество меняется.
Новая парадигма всегда способствует стремительному прогрессу в науке. Новое мышление заставляет нетривиально взглянуть на привычное, найти новые решения, увидеть неожиданные перспективы.
Но со временем парадигма начинает устаревать. Научное исследование превращается в рутинный, монотонный труд. Особых открытий не происходит, но в научных коллективах все живут еще дружно. Проходит некоторое время — и парадигма начинает мешать. Кое-кто начинает называть ее «старой», перестает слушаться своего начальства, и в научной среде назревает конфликт. Доминирующий «образец мышления» начинает тормозить науку, заводить практические исследования в тупиковые ситуации. Рассмотрим примеры.
В Восточной Африке при раскопках обнаруживаются кости небольшой давно вымершей обезьяны. В непосредственной близости от частей ее скелета археологи находят каменные орудия. Делается логичный вывод, что изготовитель этих инструментов тут, перед нами, как раз и лежит. А так как технология производства этих орудий относительно совершенна, то существу присваивается классификационное «имя» — Homo habilis, что в переводе с латыни означает «человек умелый».
В Китае, недалеко от Пекина, в пещере Чжоукоудянь при археологических раскопках обнаруживают раздробленные кости еще одного существа. Рядом находят примитивные каменные инструменты. Вывод — перед нами наш предок Sinanthropus и его орудия труда.
В Южной Сибири на археологическом памятнике Волчья Грива при раскопках обнаруживают расчлененные кости мамонта. Рядом опять же лежат каменные орудия. Вывод — перед нами мамонт и... Угадали?
А раз угадали, тогда вы уже поняли, что такое «стереотип мышления» или как мы «очеловечиваем» обезьяну. Фактов в науке никогда не может быть достаточно. Когда фактов мало, выручает логика.
Если, например, вы уверены, что все и всегда в мире эволюционирует от примитивного к совершенному, то по этому образцу можно смоделировать и историю человечества. Соответственно, древнейшие предки человека должны стать у нас глупыми, их орудия труда — примитивными, а жизнь в доисторические времена — унылой и безотрадной. И чем логичнее мы будем увязывать детали этой схемы, тем естественнее будет вывод: самые что ни на есть совершенные существа — это как раз мы с вами.
Звучит это, конечно, не очень прилично, но зато приятно и утешительно. И особо приятно было то, что черпать свои представления о прошлом философствующие энтузиасты могли из путешествий в какие-нибудь места во вне европейской цивилизации...
Однако не все, что далеко от Макдональдса, — дико и примитивно. И ради открытий далеко ходить не обязательно.
Многое — рядом.
Идем мы как-то в разведку, в поиске новых неолитических стоянок. Точнее, не идем, а бредем по пояс в воде, по дну ручья. По берегу не получается. Там плотно стоящие стволы кедров и пробковых деревьев непролазно сплетены лианами лимонника и колючками элеутерококка, а свод неба над нами закрывают тяжелые кроны низкорослых неведомых мне деревьев, с которых свисают. лозы винограда.
Приморье. Западнее залива Святой Ольги.
Птицы все — «не наши». Бабочки — черные с изумрудным отливом и размером в две ладони. Гигантский папоротник, цветы сказочные: орхидеи, невероятный «Венерин башмачок». Запахи пряные, как в Малайзии. Душно, полумрак.
Вдруг. море воздуха, солнце в небе — выходим на полянку. На ней аккуратный домик лесника, а на крылечке малыш лет пяти.
— Вы откуда? — Это он вместо «здравствуйте», печально так, на нас не глядя.
— Мы. из Новосибирска, в общем. — совсем не ожидали мы. — Это там, на Западе.
Малыш вздохнул и грустно произнес:
— Счастливые вы люди, вы бывали в Дальних Странах.
В начале XX века иллюзия о взаимосвязи технического прогресса и уровня развития человека и общества была еще очень популярна. Изучение и реконструкция жизни древних человеческих сообществ совершались по методу аналогии.
Делалось это в такой последовательности:
1. изучались образ жизни, структура коллектива, быт, нравы и мировоззрение «диких народов»;
2. затем все выявленные закономерности априори переносились на жизнь наших предков в прошлом.
По этой методике были написаны горы книг. Многие из них очень талантливы, занимательны, переполнены вдохновляющей фантазией. Научные монографии упоминать здесь несколько неловко, но сочинения популярного характера хорошо известны («Борьба за огонь» Ж. Рони-Старшего, «Это было в каменном веке» Герберта Уэллса). А вот «Затерянный мир» Конан Дойла даже вдохновил на выбор профессии очень многих моих коллег.
Польза от такого рода публикаций есть, но верны ли выдвинутые в них предположения? Кто может поручиться, что предки африканских бушменов, например, жили пару сотен тысяч лет назад именно так, как живут сейчас их потомки?
Рассуждения по схеме: «некоторые дикие племена поступают определенным образом сейчас, значит, все дикие поступали так же в прошлом» — некорректны. Нужны доказательства, способные нас серьезно в этом убедить. А их пока маловато...
Логика не может всегда подменять факты. «Знаем» и «предполагаем» — не одно и то же.
Тем не менее.
В начале XX века все в далеком прошлом казалось простым и понятным, археологи и люди, к археологии близкие, стали довольно часто писать о том, как они представляют себе «древнего человека» и его жизнь в каменном веке (Осборн, 1924; Покровский, 1937; Тан, 1927; Чайлд, 1949; Childe, 1936; и др.). Их реконструкции, по современным понятиям, были довольно примитивны. Но это была попытка хоть как-то осмыслить результаты первых раскопок.
Такого рода беллетристика вдохновила и людей, от науки совсем далеких, — за написание книг о человеке в палеолите взялись не только журналисты, но даже директора зоопарков и теннисисты (сноски делать не буду, так как за них неловко).
Образы примитивных предков лепились легко и без оглядки.
Всем от этого было хорошо. Сталинисты на Востоке и левые либералы на Западе нашли в этом общие радости: прошлое представлялось ужасным; будущее — светлым. Вся подобная писанина по взаимному согласию стала считаться научной.
После Второй мировой войны, когда археология уже окончательно превратилась в науку, за рубежом стали рисовать образ жизни наших предков более скупо. Сдерживали научная добросовестность и нежелание фантазировать.
У нас же этот энтузиазм, подогревавшийся заказом идеологов, продолжался вплоть до 60-70-х годов прошлого века. Поэтому описания жизни наших предков, делавшиеся помимо прочего еще и под надзором «компетентных органов», трудно считать правдоподобными.
Во второй половине XX века накопление полевой информации стало доминирующей целью в археологии. Наука нуждалась в базе данных.
В нашей стране были развернуты широкомасштабные полевые исследования. Археологические экспедиции работали практически повсюду. Ничего прежде столь грандиозного не было ни у нас, ни за рубежом. Помимо профессионалов в раскопках работали добровольцы, школьники и в обязательном порядке — студенты гуманитарных вузов. Размах полевых работ в стране был беспрецедентным.
Результаты систематизации данных, полученных в ходе полевых исследований на территории Евразии, стали публиковаться в поистине энциклопедических изданиях (Деревянко, 2009; 2015; 2017). В этих работах были раскрыты глобальные проблемы генезиса, зарождения и миграции человеческих сообществ в эпоху палеолита.
Ответственность, осторожность и корректность стали доминантой текстов научных исследований, но тема аспектов человеческого бытия выпала из поля зрения археологов.
Это досадно.
Природа не терпит пустоты, и потому незасеянное поле в науке, естественно, стало зарастать сорняками. Масс-медиа создают нам образы волосатых дикарей, а за написание книг на тему «От кого мы произошли?» смело берется не кто-нибудь, а именно офтальмолог (Мулдашев, 2016). И понятно почему — им, окулистам, виднее...
Наш долг — восполнить пробел. Еще и потому, что современная археология накопила уже огромную базу данных для реконструкции образа жизни наших предков. Есть и достаточный инструментарий.
Археолог обязан быть свободным.
Археолог всегда приходит «на пепелище». Перед его взором предстают только покинутые человеком дома, погасшие очаги, забытые, брошенные или потерянные вещи. Мы пытаемся сложить мозаику по крупицам. Это всегда нелегко. Но наибольшая сложность не в скудости информации. Самое трудное — это избежать домыслов.
Мы, археологи, имеем дело с людьми, хотя и уже давно умершими. И наши исследования должны быть как минимум «нейтральны» в изначальной оценке степени «духовности», интеллектуальных и практических способностей наших предков. Должна действовать своеобразная «презумпция невиновности». Более того, как показывает опыт, убежденность в примитивности древнейших людей не стимулирует и серьезных продуктивных аналитических исследований жизни человека в период его наиболее ранней истории.
От археологии не следует ожидать невозможного. Как бы нам ни хотелось, но мы никогда не сможем найти ни безоговорочного «недостающего звена», ни черепа со следами «каиновой печати». И вместе с тем многое складывается постепенно, часто из простых, но важных вещей. И именно об этих сторонах жизни наших предков — в следующей части этой книги.