Это, может быть, самая скучная часть истории, но и самая необходимая.

Читая книжки археологов, то и дело встречаешь цифры, указывающие на возраст находок. Как же он определяется? На каменном топоре вроде бы не написана дата изготовления. Откуда же взялись даты в 100 тысяч лет назад, 200 тысяч, миллион или даже — полтора?

В облике Земли постоянно происходят изменения. Перепады сезонных температур разрушают скалы, и поэтому с вершин гор периодически сползает щебень; реки размывают берега и переносят песок; ливневые дожди накапливают в низинах глину... Образование таких отложений происходит постоянно и с различной степенью интенсивности. И если мы выкопаем где-либо яму с вертикальными стенками, то увидим, что земля порой напоминает слоеный торт «Наполеон» (рис. 1).

Рис. 1. Стратиграфическая колонка с нумерацией отложений местонахождения Усть-Каракол I. (по Археология, геология…, 1998. С. 61)

Здесь иногда можно встретить даже разноцветные прослойки от пылевых бурь, слои ила давно высохших озер и глины от потопов, песок от ручейков и множество других следов геологической жизни нашей планеты. Каждый слой — этап.

Если же на месте нашей ямы когда-то обитал человек, то он периодически мусорил старыми, потерянными или сломанными предметами своего обихода. Так формировался, как говорят археологи, «культурный слой». Чем глубже слои, в которых залегают находки, — тем они древнее. Но — насколько?

Тут на помощь археологам приходят геологи. Они создали общую теорию истории Земли (в понимании которой им помогали геофизики, геохимики, астрофизики и просто физики), опираясь на постулаты которой делается и относительная (довольно приблизительная) датировка времени образования зафиксированных археологами слоев с «культурными находками». Авторитет геологии, физики и других наук в таких вопросах — преобладающий.

Хорошо, если среди «культурного мусора» археологи обнаружат угольки, остатки костра, кости или другие уцелевшие с давних времен органические материалы. Такие образцы бережно сохраняют и передают в руки специалистов-физиков: у них сейчас есть множество методов для определения возраста подобных находок. Суть же их методов — в фиксации постепенных изменений вещества.

Еще один из способов датирования в археологии — метод аналогии.

Представим себе, что у нас есть две коллекции древних орудий. Первая получена в результате раскопок многослойных почвенных накоплений в пещере на Алтае (где каждый слой с находками нам помогли «про-датировать» геологи и физики), а вторую коллекцию мы собрали прямо с поверхности земли где-нибудь в пустыне, например, в Монголии, где почва местами вообще не накапливается и где с древнейших времен человек жил на голых камнях, с которых ветер всегда все сдувал в сторону Тянь-Шаня.

Как нам определить возраст «монгольских» каменных рубил? Внимательно изучив такие находки и сопоставив их с коллекциями из различных слоев алтайской пещеры, мы при достаточном количестве определенных совпадений можем сказать: коллекция из Монголии схожа с коллекцией из датированного слоя пещеры (например, «9-го»), который связан с межледниковой эпохой, то есть со временем приблизительно в 45 тысяч лет назад.

Главное — чтобы у археологов не было разногласий в определении артефактов, в понимании того, что именно они нашли. Для сравнительного анализа материалов коллекций различных местонахождений должен существовать отчетливый, общий для всех археологов терминологический язык.

Все было бы хорошо, но вот именно с типологией находок, с определением, что есть что из найденных в земле древних предметов, дела в археологии палеолита долгое время складывались не совсем удовлетворительно.

Главным инструментом археологов-палеолитчиков долгое время была морфология. Изучение форм каменных артефактов стало основой для систематизации их коллекций. Огромный вклад в эту область знаний внес выдающийся исследователь Франсуа Борд. Им создан своеобразный атлас-энциклопедия, в котором представлены и детально описаны все мыслимые и немыслимые формы орудий и отходов производства эпохи палеолита (ВогСез, 1961).

Принцип морфологической типологии можно изложить в виде упрощенной схемы. На основе изучения формы находок все каменные артефакты делятся на три основные части: изделия, отходы производства и нуклеусы. Изделия — это орудия или их заготовки. Отходы — это то, что отлетало от камня в процессе его расщепления и человеку, как правило, было не нужно. А вот нуклеусы — это одно из самых интересных явлений. Описать их происхождение можно на примере. Представьте, что вы солите капусту и срезаете с кочана листья. Когда срезали все, что можно, остается кочерыжка. Так и при расщеплении камня: все заготовки будущих орудий вы скололи — осталась «кочерыжка» — нуклеус, что в переводе с латинского означает «ядрище». Нуклеус древним людям был не нужен, и его выбрасывали. А для археологов такая находка очень ценна: по следам-негативам снятий (скалываний) можно достаточно точно воспроизвести весь процесс расщепления, то есть определить особенности древней технологии работы человека с камнем.

Типология нуклеусов к настоящему времени разработана достаточно хорошо. А вот с типологией орудий все обстоит много хуже. Долгое время она базировалась на догадках о том, какой цели служило то или иное орудие. Каким инструментом такой артефакт был в руках древнего человека, достоверно установить не удавалось. Оставалось предполагать. И если исследователю-морфологу в артефакте виделся топор, то изделие при классификации находок попадало в категорию рубящих орудий. Но если другому археологу тот же артефакт представлялся огромным скребком, то он смело относил находку к категории орудий для обработки шкур.

В археологии постепенно назревала необходимость корреляционных исследований. Необходимо было сравнить коллекции находок различных памятников между собой, рассмотреть на основе этих данных проблемы эволюции древних технологий, выяснить причины и проследить пути миграции людей в эпоху палеолита. Сделать все это без выработки единого для всех исследователей языка описания находок было крайне затруднительно.

Кстати... Франсуа Борд поселился в крошечной деревушке с названием, режущим славянский глаз, — Les Eyzies-de-Tayac-Sireuil. Замечательна она по двум причинам: здесь находится грот Cro-Magnon, где были впервые найдены древнейшие, по тем временам, останки человека, этот грот дал нам имя «кроманьонца» (иначе — Homo sapiens), а во-вторых, здесь обнаружился «археологический Клондайк» — многокилометровый в длину клиф, у подножья которого столь же продолжительная полоса многослойных стоянок эпохи среднего и позднего палеолита.

Предполагаемое количество находок из Лез-Изи, если все это раскопать, составит коллекцию артефактов в десятки миллионов экземпляров. Но раскопать сил не хватит — слишком уж всего здесь много.

Ф. Борд совершил подвиг. Огромную гору изделий из камня, что успели к тому времени насобирать археологи, он и разделил на те самые морфологические типы, что вошли в учебники.

Несовершенство морфологии Франсуа Борд прекрасно понимал, но его коллегам все это показалось более чем достаточным — все же это был ориентир для упорядочивания палеолитических коллекций. Однако со временем процесс морфологической типологии приобрел черты культа и затмил процесс познания того, что археологи вытащили из земли.

Борд умер в 1981 году.

Дискуссии по проблемам типологии были ожесточенные. Но выработать единую, удовлетворяющую всех морфологическую систему все никак не удавалось. Это было досадно.

Особенно радикальные противники морфологической, то есть основанной только на описании форм артефактов, типологии стали даже говорить такие ужасные слова, как, например: «недостаток содержательных характеристик древних изделий неумолимо вел археологов к формализации исследований <..>, аналогичность форм изделий в каменных индустриях сама по себе не гарантирует правомерность их сравнения» (Гиря, 1997. С. 8, 18). Проще говоря, не имеем мы права сравнивать коллекции находок, опираясь только на данные описания форм артефактов.

Что же теперь — вообще ничего не сравнивать? Сравнивать можно, но необходимо отчетливо понимать, что из этого может получиться. «К примеру: можно формально-типологически изучать рукописную книгу на японском. Можно открывать для себя новые формы иероглифов, страницы рассматривать как стратиграфические слои, группы знаков на них как открытый или закрытый комплекс (что может стать предметом особой дискуссии). Можно работать над проблемой глав — ведь они состоят из различного количества страниц, имеющих определенные наборы форм иероглифов (значит, за этим что-то стоит?). Благодаря проведенному исследованию, действительно можно сравнивать количество и совместную встречаемость различных иероглифов на отдельных страницах. Можно пойти дальше, найти еще одну книгу и сравнить ее с предыдущей. Но все равно останется неясным, о чем книга» (Там же. С. 11, 12).

Понять людей, потративших свою жизнь на совершенствование классификации форм каменных артефактов, можно. Отрыв от реальности редко кого огорчает. Но если археолог делает морфологическую типологию единственным методом своих исследований, то все результаты его трудов могут оказаться совершенно бесполезными.

Представьте себе, что мы зашли на торговый склад. Вокруг нас множество самых разных коробок и ящиков. Все они имеют различные формы и размеры. Если мы будем изучать внешний вид этих упаковок, то можем разработать их очень совершенную типологию. Но что находится в этих ящиках? Нужна ли нам типология, не отражающая информацию о реальном содержании изучаемых предметов?

Так вот... с одной стороны дом, где жил Борд, а с другой стороны деревеньки — грот Кро-Маньон. Посредине — огромный археологический музей. Все правильно.

Не торопясь, любуясь навесом клифа слева и речушкой Везер, иду я в этот самый музей. Там у нас конференция. Вдруг вижу прижавшуюся к дороге, без окон и дверей, хибару со странной вывеской «L'Atelier du Silex». С торца вход, а внутри.

Это было просто невероятно.

Этот человек умел делать все. Он использовал только аналогичные древним инструменты, он использовал то же сырье, что и первобытный человек. Он изготавливал из камня орудия всех эпох, всех известных археологам палеолитических культур...

Весь пол в двух крошечных комнатах его хижины был усыпан отщепами, сколами, нуклеусами. На стене, на полках — шедевры: мустьерские остроконечники, снятия леваллуа, огромные пластины позднего палеолита и микропластинки неолита, бифасы сказочно древнего ашеля, ножи солютре, наконечники фолсом и кловис, скребки, резцы, резчики. Сокровища!

Он не просто знал, как все это сделать. Он это делал. Он прочувствовал, прознал и испытал практически все технологические тайны каменного века.

Он не был сотрудником какого-либо исследовательского института, не был членом академий, не имел званий и научных степеней, но о древнейших технологиях работы с камнем он знал все.

Он был очень скромен и. видно, что совсем не богат. Деньги за свой труд он получал от случайных и редких туристов.

Никогда. Ни разу в эту хижину не заглянул никто из археологов, копающих подножье клифа.

Потому что. Наука и жизнь в науке — дело непростое. Он слишком много знал. И человека, и камень. Потому что он был — Мастер.

Сейчас тропинка к этому домику заросла травой. Там уже никого нет.

Я не спросил его имени. Не прощу себе. Может, кто-нибудь вспомнит?

Использование традиционных методов при изучении археологических находок становилось явно недостаточным. В археологии палеолита назревал своеобразный кризис. Для сравнительного анализа коллекций древних изделий с различных памятников, для глобальных или даже региональных корреляционных исследований необходимо было выработать новую, прочную основу типологии археологических находок. Многое надо было перепроверить.

К середине XX века археологии палеолита как науке стал жизненно необходим новый метод — эксперимент.