Многие молодые и неопытные родители искренне считают, что самыми сложными являются первые годы жизни их ребенка. Все это продолжается ровно до того времени, пока их чадо не вступает (часто двумя ногами и с бурным протестом) в пубертат.

Понятное дело, что я не стал счастливым исключением. Вера, единственная и любимая дочка, еще с детства отличалась суровым нордическим характером. Существовало только два мнения: ее и неправильное. Насколько бы я ни был категоричен в определенных вещах, но в спорах с этой нимфой самой приятной наружности откровенно пасовал.

А внешность Веры действительно очень часто обманывала. С виду она была дюймовочкой: пятьдесят пять кило голубоглазия, курносия и светлых волос, которые забавно вились (как в детстве, так и сейчас). В ее заразительный, пусть даже временами грубоватый смех, часто влюблялись пылкие и впечатлительные юноши, думая, что перед ними небесное создание с не менее волшебным характером. Да и фигурой бог не обделил: талия — тростинка, ноги подкачаны, осанка прямая, словно у танцора-бальника.

Однако стоило в жизни произойти чему-то, расходящемуся со сценарием в голове этой крохотной валькирии, как у переносицы возникала единственная, но глубокая морщина, в корне меняющая все лицо. Из приветливой девушки Вера превращалась в суровую, пусть и субтильного телосложения, женщину.

Вот, к примеру, захотела она пойти в рукопашку — и все. Никакие аргументы в духе: «девочки должны быть легкие и воздушные» не сработали. Вера с гордостью показывала первые синяки и хвасталась, как отделала мальчишек на год старше. И так было, к сожалению, со всем.

Процесс сепарации у нас прошел тоже своеобразно. Она поступила в Тверской государственный университет с прилагающимся проживанием в общежитии, а еще через полгода явилась ко мне домой и заявила, что переводится в столичный МИСИС (каким образом, для меня до сих пор оставалось загадкой) по вполне веской причине. Имя этой кудрявой причины было Леня, и он оказался полной противоположностью выражения «как за каменной стеной». Потому что эта ограда от невзгод оказалась рыхлой, ленивой и максимально оторванной от жизни.

Из того, что мне удалось выяснить, картина складывалась следующая: Леня являлся сыном преуспевающего коммерса, занимавшегося продажей керамической плитки в Твери, имел незаконченное высшее образование и желание покорить мир. Увы, характер для этой цели боженька выдал Лене наименее подходящий. Вьюноша искренне считал, что этот самый мир в какой-то момент сам должен упасть к его ногам и разверзнуться. А он пока будет сидеть на берегу и смотреть на проплывающие трупы врагов.

Проблема заключалась в том, что Леня скорее не сидел на берегу, а лежал в раскидистой роще, даже не пытаясь смотреть, что там творится на воде.

Что в нем нашла моя Вера — понять было сложно. Я знал, что любовь вообще часто вопреки. Единственное, на что у меня хватило ума, так это не ставить жестких ультиматумов и не запрещать. Знал, что это все равно бесполезно и могло лишь испортить отношения с дочерью. Чего бы мне очень не хотелось.

— Комбинация с лица — охренели с утреца, — раздался знакомый и уже раздражающий голос Колянстоуна. — Миша, у тебя чего, дочь есть? Ничего такая. В маму, да?

Я повернулся, готовый убить взглядом. Сладкая парочка стояла у порога. Причем Витя затравленно смотрел на меня, понимая, что виноват, а вот головешка откровенно скалилась, забыв о чувстве самосохранения. Хотя, чего я удивляюсь, он же не на пустом месте тела лишился. Самое страшное с Колянстоуном уже случилось, и больше ему бояться было нечего.

— Миша, это он все, — пропищал жиртрест.

— Па, а это че за мужик? — поинтересовалась Вера.

— Ты их видишь?

— Ты меня с соседом своим путаешь, который непонятно что пьет. А я еще не ослепла, конечно вижу. А собачка ваша? — обратилась она к Вите. — Что за порода такая странная?

— Кавказская еблоухая, — развеселился Колянстоун. — В смысле, типа гав.

— Дворняжка, — пропищал Витя, все еще косясь на меня.

— Витя, ты иди пока в комнату, — процедил я сквозь зубы. — И шавку мерзкую свою забери, а то срет где ни попадя, — объяснил я дочке, — а оттуда уже ни шагу. А я пока готовкой займусь. Понятно?

— Миша, прости, я больше не буду.

— Да ты чего такой зашуганный, Витя? Мы же ничего такого не сделали. Да если хочешь знать…

Что именно Колянстоун собирался посоветовать жиртресту, я не узнал, потому что парочка скрылась в комнате, и нечисть сразу же затворила дверь. По поводу Вити я был уверен, этот подслушивать не будет, я его с помощью еды всегда хорошо мотивировал. И это даже несмотря на то, что мы пообедали полчаса назад. Если есть хоть что-то стабильное в мире — это желание жиртреста покушать.

— Па, так кто это? Почему с тобой живет?

— Да это так, работаем вместе. У него квартиру залило, вот я и приютил. С этим его… псом.

— Кто ты и что с сделал с моим отцом? Не то что мне не нравится этот нездоровый альтруизм, но на тебя непохоже.

Я вздохнул. Эх, знала бы ты, моя родная, что тут за последнее время произошло и где я только не побывал. А про хист и его направление даже говорить не стоит. Я лишь вспомнил слова услышанные не так давно, поэтому их и повторил.

— Доброе дело веками помнится. Ты лучше скажи, что случилось?

— Почему обязательно должно что-то случиться? — почти искренне возмутилась Вера.

Даже подперла руками бока, вот только морщина на переносице не возникла. Значит, дочка еще находилась не в режиме боевого столкновения.

— Ты мне звонишь раз в две недели, это в лучшем случае, — стал приводить аргументы я. — А здесь была последний раз полтора года назад. И то, чтобы загранпаспорт забрать. Так что давай без этого циркового представления. Что случилось?

Вот теперь знакомая мне морщинка появилась на лице дочки. Да и сама она как-то резко посерьезнела.

— Проблемы с Леней, — вздохнула Вера.

— Расстались? — пытаясь отыграть максимальное сочувствие, спросил я.

Если честно, в день, когда они бы расстались, я, пусть и не большой любитель выпить, открыл бы бутылку шампанского. Вся проблема в том, что дочка унаследовала одну из моих черт характера, тоже была однолюбом.

— Нет, конечно, — тряхнула головой Вера. — Мы тут в Тверь вернулись…

— Как вернулись? А как же учеба?

— Ну бросила я, поняла, что не мое это. Не суть, слушай дальше.

Спокойней, Миша, вдох, выдох, вдох, выдох. Ничего критического не произошло. Просто твоя умная дочка бросила один из сильнейших институтов России, потому что это оказалось не ее. Обычное дело, можно сказать, житейское…

— У Ильи Павловича проблемы, поэтому мы с Леней вернулись в Тверь. Чтобы помочь и все такое.

Илья Павлович был тем самым коммерсом, отцом незабвенного одувана, чем-то покорившего мою дочку.

— Давно?

— Пару месяцев как.

— Звонила и не сказала ничего. Ну актриса!

— Па, ты дашь мне нормально уже рассказать?

Я жестом закрыл рот невидимым ключом и выбросил его прочь. Странное дело, я сам не любил, когда все время перебивали, но вот здесь сделать ничего не мог. Для меня дочка до сих пор была несмышленой крохой, которой хотелось помогать и направлять в нужном векторе. И судя по тому, что она приехала в гости, помощь ей однозначно требовалась.

— Рассказывай.

— Короче, Илья Павлович решил расширяться, арендовал помещение в каком-то строительном мегамаркете, завез товар, нанял продавцов, провел обучение, открылся, все как надо. А к нему через месяц приходит хозяин помещения и говорит, что на него другие плиточники жалуются. Вроде как по ценам демпингует, некоторые даже отказались аренду продлевать, поэтому теперь Илья Павлович должен платить больше. Беспредел, да?

Я дипломатично промолчал. Ты, моя хорошая, не видела, как в двухтысячных дела решались, когда целые составы отжимали потому что… потому. Вот тогда был беспредел.

— Ну, Илья Павлович и послал его. Открытым текстом. Сначала пытался договор показывать, говорить, что права не имеет, а потом разозлился. И послал. Чего-то наговорил сгоряча. А этот арендодатель обиделся. Еще через неделю Илью Павловича арестовали. На него два уголовных дела завели, по 159-й и 199-й. Леня говорит, что выяснил — этот арендодатель какой-то приблатненный тип и у него есть выходы на прокурора. Я думала, что так дела уже давно не делаются.

Я едва сдержался, чтобы не улыбнуться. Не потому, что мне было смешно — повеселило замечание дочки. Куда же ты, родная, думаешь делись все братки из девяностых и двухтысячных? Нет, понятно, что многие из них лежат на центральных аллеях городских кладбищ под монументальными памятниками в человеческий рост. Однако и выжило порядочно, как правило, самые умные, хитрые и изворотливые. Они сменили малиновые пиджаки на олимпийки «Bosco» и итальянские бренды, а пацанские погоняла прикрыли золотыми табличками в красивых кабинетах.

С такими приходилось встречаться, кто-то хорошо приспособился к новым временам, кто-то с ностальгией оглядывался в прошлое, с улыбкой вспоминая, как они в девяносто восьмом «щеманули» «Озерских». Но в целом, люди не изменились. Постарели, обзавелись всякими болячками, чуть успокоились, но не изменились.

Если этот арендодатель из таких, то он не обиделся. Обиженные в другом вагоне едут и дырявыми ложками едят. Он огорчился, но это, наверное, даже еще хуже.

А вот 159-я и 199-я — практически джентльменский набор. Мошенничество и уклонение от налогов. Как шутил наш полкан, по таким статьям можно половину частного бизнеса прижать.

— И что, у Ильи Павловича не оказалось нужных друзей? — спросил я.

— Друзья, — отмахнулась дочь. Таких друзей за одно место и в музей…

— Вера!

— А что я такого сказала? Правда ведь. Внезапно выяснилось, что с этим прокурором никто связываться не хочет. Какой-то он там пуп земли.

— И теперь ты хочешь, чтобы я помог, э… — на секунду мне пришлось даже призадуматься, — несостоявшемуся свату.

— Чего сразу несостоявшемуся? Я вообще-то Лене предложение сделала. Мы пожениться хотели, а тут это все.

— Ты… Лене…

Не спросил, а скорее озвучил я услышанное. Хотя с характером сына Ильи Павловича вообще-то похоже на правду. Он бы даже если бы захотел, еще полгода вторичные половые признаки мял. Женские, само собой. Или свои, я уже ни в чем не уверен.

Я, понятное дело, наводил справки обо всей их семейке. Ну что сказать, ничего не мог с собой поделать, да и дочь одна. Правда, тогда мне казалось, что Илья Павлович спокойный, даже флегматичный, сын, можно сказать, в него. А вон как выяснилось. Папаша, получается, может быть резким. За что логично и отхватил.

— Так что мы практически одна семья, — продолжала вещать дочурка. — Па, нет, я все понимаю, если ты откажешься, не обижусь…

Ага, не обидишься. Твоя морщина на переносице говорила ровно об обратном. Помнится, когда я сказал, что кое-кто не пойдет на выпускной в коротком платье, где из-под юбки можно было рассмотреть гланды, этот кое-кто не разговаривал со мной полтора месяца. Пришлось уступить. А разве отец был неправ? Конечно нет, как закономерный итог — сломанный нос особо упорному ухажеру, который воспринял одежду как зеленый свет и логично отхватил. А папе потом договаривайся с родителями, чтобы не подавали заявление. Благо, отец ловеласа оказался мужик понятливый, даже еще прописал своему чаду. То ли за приставания, то ли за то, что отхватил от девчонки.

— Все, не гони лошадей, я не сказал нет. Просто все это внезапно.

— Внезапно — это беременность, — ответила Вера. — А это неожиданно и неприятно.

— Только не говори, что ты беременна…

— Да не, так, к слову пришлось.

Угу, у меня только что чуть инфаркт к слову не пришелся. Возвращаясь к просьбе дочери…. можно сказать, что у меня не было особого выбора. Запереть Веру я не могу, а если откажу, она обязательно полезет спасать семью своего жениха сама. И несомненно вляпается. А вот этого я уже позволить не мог.

— Хорошо, что у тебя хватило ума не вмешиваться в это самой, — заметил я.

Дочка виновато опустила глаза. А я тяжело вздохнул. Ну да, чего-то я лишка хватил. Поверил в единорогов, фей и благоразумность своей дочки. Конечно же, полезла, просто как создание не лишенное ума вовремя поняла, что дальнейшие действия будут иметь весьма плачевные последствия.

— Имя этого арендодателя хоть узнала?

— Конечно, па. Я же не полная дура. Вот, держи.

Она вытащила из джинсов сложенный вчетверо листок, а я погрузился в чтение: «Чекалов Артем Романович, 1972 года рождения. Место рождения г. Абакан…» Да, занесло парнишку.

— Чай поставь, — сказал я, без труда найдя в записной книжке нужный телефон и выйдя в коридор. — Амир Билалович, доброго дня… Да, я… Спасибо, как сами?… Отлично, Амир Билалович, просьба есть, сможете человечка одного пробить?… Ага, спасибо…

— Ну чего, па? Че сказали?

— Пока ничего, быстро только кошки родятся. Давай пока ужин приготовим, а то у нас Витя что-то вроде диабетика. Ему долго голодать нельзя.

— Кто? — не поняла дочка.

— Товарищ, который в соседней комнате сидит. Давай, режь мясо и почисть картошку, я сейчас.

Вера протестовать не стала. Несмотря на свой характер и эмансипированность, которой хватило бы на пучок феминисток, какие-то правильные установки я ей привил. Точнее, обучил тому, что в меня вбивал собственный отец. Так, к примеру, папа всегда говорил, что мужчина ни в чем не должен зависеть от женщины. Готовить, убираться, штопать — все это ты обязан уметь сам. А я просто передал те знания, у меня имеющиеся.

Сам я отправился советоваться со сладкой парочкой, которая уж слишком притихла. Честно говоря, интересовал меня только один вопрос. Тот, который не хотелось бы поднимать с моральной точки зрения, и мимо которого нельзя было пройти, потому что я являлся отцом.

— … мне вот всегда интересно было, как у вас, у толстяков, это происходит. Ну не достает же, да? Это ладно, если ты один такой, а если оба? Была у меня одна мадам, я думал, раздавит. Но ничего, я справился. Ты не смотри, что я тощий. Как говорится, чтобы девушки потели, нужен хрен, а не гантели.

— Это как мы должны догадаться, что ты тощий? По надбровным дугам? — спросил я.

Завидев меня, Колянстоун почему-то покраснел. Вот уж не думал, что он так вообще умеет. Витя же, напротив, поглядел с искренней благодарностью. Видимо, разговоры про интимные похождения не особо нравились жиртресту, но головешка о предпочтениях нечисти не спрашивал.

— Ладно, Коля, ты скажи, как чужанина хистом придавить?

— О, Миша, наш человек, а то эти твои чистоплюйские замашки ни к чему…

— По делу есть что сказать?

— С тобой говно ложкой кушать хорошо: рта не дашь раскрыть, — огрызнулся Колянстоун. Но увидев, что хватил лишку, стал частить дальше. — Короче, там ничего сложного. Просто хист выплескиваешь в сторону чужанина и говоришь, что тому делать. Обычно так и работает.

— И все?

— И все. Нет, ты можешь немного потерзаться, типа, тварь ты дрожащая или право имеешь. А потом уже херануть его хистом. Понял, Витя, да, это я типа отсылку к Достоевскому сделал.

Жиртрест, судя по взгляду, не понял. Вот если бы Федор Михайлович написал что-нибудь о «Вкусной и здоровой пище», то имел бы больше шансов быть прочитанным Витей. А так лишь оставался каким-то непонятным чужаниным, который в стародавние времена марал бумагу.

— Миша, а кого надо покошмарить? — поинтересовался Колянстоун.

— Одного нехорошего человека, чтобы помочь другому человеку…

— Хорошему? — как-то ехидно спросила головешка.

— В данном случае скорее нужному.

— Мне без разницы. Что сношать притаскивать, что сношенных оттаскивать. Все хорошо, лишь бы дома не сидеть.

— А я могу дома остаться, — поторопился вставить жиртрест. — Как-то нагулялся за последнее время.

— Ага, и как я дочке объясню, что собачка моего приятеля поехала, а сам он остался? Нет, все едем в Тверь.

— Жиртрест в дверь, рубежник в Тверь, — довольно хохотнул Колянстоун. — Давайте скорее, аж не терпится. Давно я в столице не был!

— Все завтра, — отрезал я. — Поутру, чтобы по темени не ехать. Заодно время будет подумать.

— О чем? — поинтересовался Колянстоун.

Любопытный вопрос. Это раньше я выстраивал стратегии, планы, думал на два хода вперед. Тут надо было просто приехать и приложить чужанина хистом. Приказать ему освободить свата и дело с концом. Проблема в том, что внутренний голос вопил на все лады. Потому что мне жуть как не хотелось ехать в Тверь.