К утру фраза «она моя» перестала принадлежать Тимуру.
Её печатали на футболках, накладывали на музыку, вставляли в короткие ролики и отправляли друг другу вместо приветствия. Кто-то вырезал лицо Тимура из записи и поместил его на афишу старого фильма. Кто-то нарисовал меня в виде хоккейной шайбы, которую капитан прижимал к груди. В студенческом чате продавали стикеры: Тимур с холодным взглядом, я со стаканом кофе и огромная надпись розовыми буквами:
ОНА МОЯ.
К девяти утра общий банк ставок превысил миллион.
Столько же изначально поставили Денис и Тимур, только теперь деньги принадлежали десяткам или сотням незнакомых людей. Они выбирали коэффициенты, спорили в комментариях и обсуждали, кто из нас первым сломается.
Я лежала на кровати, смотрела в потолок и пыталась убедить себя, что сегодня можно не вставать.
У меня не было пар до полудня. В кофейне меня временно отстранили от смен. Работать над выпуском дома я тоже не могла: все исходные материалы хранились на сервере медиалаборатории.
Можно было выключить телефон, натянуть одеяло на голову и хотя бы несколько часов притворяться человеком, чью жизнь ещё не превратили в публичный сериал.
Телефон завибрировал под подушкой.
Я не шевельнулась.
Он затих.
Через несколько секунд завибрировал снова.
— Если это Орлов, скажи, что ты уже влюбилась, но признание будет стоить ему два миллиона, — пробормотала Женя с соседней кровати.
— Он не пишет.
— Откуда знаешь?
— Проверяла.
Женя открыла один глаз.
— Зачем?
— Чтобы знать, пишет он или нет.
— Очень убедительно.
Я достала телефон.
На экране было сообщение от старосты.
Алиса, зайди в общий чат. Там опять обсуждают тебя.
— Как неожиданно, — сказала я.
Женя села, собрала волосы в хвост и потянулась к своему телефону.
— Что на этот раз?
— Сейчас узнаем.
В общем чате факультета было больше четырёхсот непрочитанных сообщений.
Обычно там обсуждали переносы пар, дедлайны и людей, которые забывали выключить звук на лекциях. Сегодня чат напоминал судебное заседание, на котором обвиняемая ещё не успела появиться.
Кто-то отправил видео с обрезанной фразой Тимура.
Дальше шло голосование:
Считаете ли вы слова Орлова романтичными?
Да — 61 %.
Нет, это собственничество — 24 %.
Морозовой понравилось — 15 %.
Под опросом спорили уже несколько десятков человек.
Он защитил её, а она опять будет строить жертву.
Защитил нормально, сказал ужасно.
Да все парни так говорят.
Не все девушки любят, когда их называют вещами.
Она сама специально осталась рядом после съёмки.
Они вышли в одно время, это уже свидание?
Она просто набивает себе цену.
Я перечитала последнее сообщение.
Его написал парень с моего потока. Мы вместе сидели на семинаре по истории медиа. Две недели назад он просил у меня конспект.
Я набрала ответ.
Я никому не принадлежу. Ни Тимуру Орлову, ни участникам ставок, ни людям, которые решили, что имеют право объяснять мои реакции вместо меня. Фраза была вырвана из контекста. Полностью она звучала: «Она моя проблема». Это тоже неудачная формулировка, но Тимур сказал её человеку, который держал меня за руку после прямого отказа. Никакого свидания не было. Я просила не снимать и не подходить. Просьбу проигнорировали.
Я перечитала написанное и нажала отправить.
Сообщения остановились.
На несколько секунд.
Затем посыпались реакции.
Сердца. Поддержка. Смеющиеся значки. Знаки вопроса.
То есть Орлов теперь твоя проблема?
Она его оправдывает. Всё, ставки сыграли.
«Я никому не принадлежу» — сильно.
Алиса, почему ты тогда не подала заявление на парня?
Потому что ей выгоднее скандал.
Тимур реально помог, могла бы просто сказать спасибо.
Я вышла из чата.
— Зря написала? — спросила я.
Женя задумалась.
— Нет. Молчание тоже истолковали бы как признание. Но теперь «никому не принадлежу» вырежут и поставят рядом с «она моя».
Телефон завибрировал.
Уведомление из «Исповедальни».
Канал уже опубликовал скриншот моего сообщения.
Сверху появилась подпись:
Морозова отвечает капитану.
Ниже — голосование:
Верите, что она ничего к нему не чувствует?
Я убрала телефон.
— Семнадцать секунд, — сказала Женя.
— Что?
— Между твоим сообщением в чате и публикацией в канале.
— В факультетском чате четыреста человек.
— Всё равно быстро.
— У них просто включены уведомления.
— Или администратор учится с нами.
Я поднялась и подошла к окну.
За стеклом лежал мокрый снег. Студенты шли к корпусам, обходя лужи. У входа в общежитие стояли две девушки и курили, хотя табличка запрещала это в радиусе двадцати метров.
Жизнь продолжалась.
Пары, зачёты, столовая, очередь в душ.
Только моя жизнь теперь существовала ещё и в телефонах людей, которых я не знала.
— Сегодня нужно забрать материал из лаборатории, — сказала я.
— У нас встреча с Ириной Валерьевной в час.
— До неё ещё три часа.
— Хочешь пойти раньше?
— Хочу записать обращение.
Женя подняла брови.
— Какое?
— Публичное.
— Ты только что написала в чат.
— Там четыреста человек. Канал читают десятки тысяч.
— И ты решила дать им ещё контент?
— Я хочу забрать формулировку обратно.
— Какую?
— «Она моя».
Женя медленно улыбнулась.
— У тебя уже есть текст?
— Будет.
— Тогда сначала поешь.
— Не хочу.
— Тем более.
Она встала, достала из шкафа пакет овсянки и маленькую электрическую плитку, которую комендант запрещала хранить в комнате.
— Если ты упадёшь в обморок во время обращения, канал подпишет: «Морозова не выдержала страсти капитана».
— Это невозможно.
— За последние сутки я перестала использовать это слово.
Пока Женя готовила кашу, я писала текст.
Первый вариант получился слишком злым.
Во втором было слишком много объяснений.
Третий звучал как заявление пресс-службы.
В итоге я оставила четыре предложения.
Мы пришли в медиалабораторию за час до встречи. Коридор был почти пуст. Дверь открылась по моей карте, которую администрация всё-таки не заблокировала.
В студии ещё стояли кресла после вчерашней съёмки.
Я включила одну камеру. Женя выставила свет и проверила звук.
— Сядешь? — спросила она.
— Нет. Стоя.
— Будешь выглядеть агрессивнее.
— Хорошо.
— Это не всегда хорошо.
— Сегодня — хорошо.
Я встала перед серым фоном.
На мне были обычные джинсы, чёрный свитер и куртка, которую я не успела снять. Волосы я собрала в хвост. Не хотела выглядеть ни нарядной, ни беззащитной.
Просто собой.
Женя подняла три пальца.
Потом два.
Один.
На камере загорелся красный индикатор.
— Вчера в сеть попало видео, в котором Тимур Орлов говорит обо мне: «Она моя», — произнесла я. — Полная фраза звучала иначе, однако это не отменяет главного. Я не принадлежу Тимуру. Не принадлежу закрытому каналу, участникам ставок или зрителям, которые считают, что могут распоряжаться моей жизнью ради развлечения. Моё молчание не означает согласия. Моё общение с человеком не означает, что он получил право на меня. И если вы хотите узнать, чем закончится эта история, для начала научитесь слышать слово «нет».
Я выдержала паузу.
— Всё, — сказала Женя и выключила запись.
— Нормально?
— Очень.
— Без музыки.
— Алиса.
— Без замедлений, надписей и драматического света.
— Я поняла.
— Полная версия.
— Да.
Мы просмотрели запись один раз. Я заметила, что слишком сильно сжимаю руки, но переснимать отказалась. Пусть будет видно, что я злюсь.
Женя загрузила видео в официальный аккаунт проекта.
Через минуту появились первые просмотры.
Через три — комментарии.
Через пять канал сделал репост.
Но на этот раз без обрезки.
Возможно, потому что фраза «не принадлежу Тимуру» тоже хорошо продавалась.
Я смотрела, как растут цифры.
— Полегчало? — спросила Женя.
— Немного.
— Тогда плохие новости.
Она повернула ко мне экран.
Под видео появилась реакция с аккаунта Тимура Орлова.
Простой значок одобрения.
Ни комментария.
Ни попытки пошутить.
— Он издевается? — спросила я.
— Может, согласен.
— Вчера согласен не был.
— Вчера он сказал «моя проблема», а не «моя девушка».
— Очень важное различие.
— Для человека, который любит точность, важное.
Я убрала телефон.
— Не защищай его.
— Я никого не защищаю.
— Ты постоянно объясняешь, что он имел в виду.
— Потому что ты постоянно выбираешь самый плохой вариант.
— Обычно он оказывается правильным.
— Тогда зачем тебя волнует его реакция?
— Она не волнует.
— Ты увидела её раньше меня.
— Потому что телефон был в руках.
Женя усмехнулась, но промолчала.
В половине первого пришла Ирина Валерьевна. Она выглядела так, словно последние сутки не спала примерно столько же, сколько и я.
— Вы уже опубликовали заявление, — сказала она вместо приветствия.
— Это не часть выпуска.
— Именно поэтому нужно было согласовать.
— Я говорила о себе.
— В аккаунте проекта.
— Потому что ситуация связана с проектом.
Ирина Валерьевна положила папку на стол.
— Алиса, я понимаю ваше желание контролировать происходящее. Но вы не можете отвечать на каждую публикацию.
— Почему?
— Потому что тогда канал будет управлять вашей работой.
— Он уже управляет.
— Тем более нельзя закреплять это.
Я хотела возразить, но она подняла ладонь.
— Видео хорошее. Удалять не нужно. Однако дальше любые самостоятельные обращения через официальный аккаунт согласовываются со мной.
— Администрация снова пытается контролировать содержание?
— Я пытаюсь защитить проект от превращения в бесконечную перепалку.
Женя тихо произнесла:
— Справедливо.
Я посмотрела на неё.
— Что?
— Она права.
Предательство становилось привычным.
Ирина Валерьевна открыла папку.
— Первый выпуск мы выпускаем завтра вечером. Сокращаем до двадцати двух минут. Оставляем признание Тимура, ваши правила и финальный ответ.
— Какой финальный?
— О том, что ставка привела его к вам.
— Это флирт, а не ответ.
— Именно поэтому зрители должны увидеть контекст, а не только короткую фразу.
— Я не хочу делать из выпуска романтическое шоу.
— Тогда второй выпуск должен разбить это восприятие.
— Какая тема?
— Комментарии.
Она выложила перед нами несколько распечаток.
На листах были скриншоты.
Сотни сообщений под роликами, статьёй и публикациями канала.
— Мы выберем двадцать, — продолжила Ирина Валерьевна. — Вы с Тимуром прочитаете их перед камерой и обсудите, почему анонимность заставляет людей писать то, что они не сказали бы в лицо.
— Когда съёмка?
— В пятницу.
— Через два дня?
— Чем быстрее, тем лучше.
— Он согласился?
— Его участие является частью дисциплинарного решения.
— Это не ответ.
— Тимур подтвердил время.
Я взяла верхний лист.
Первый комментарий гласил:
Морозова типичная охотница за богатыми. Сначала унизила его публично, теперь будет изображать недоступность, пока не получит цену повыше.
Под ним было сорок семь одобрений.
Следующий:
Орлову всё можно. Папа купил арену, теперь сын решил купить девушку.
Дальше:
Она обычная. Вообще не понимаю, зачем ему спорить.
Он красивый только потому, что богатый. Без фамилии работал бы охранником.
Морозова сама просила внимания, когда полезла с интервью.
Тимур — хозяин университета. Захотел — получил капитанство. Захотел — получил первокурсницу.
Я отложила листы.
— Мы обязаны это читать?
— Нет, — ответила Ирина Валерьевна. — Но это сильный материал.
— Сильный для кого?
— Для темы.
— Там обсуждают моё тело, деньги моей семьи и то, сколько я якобы стою.
— Именно поэтому важно показать механизм.
— Я его уже чувствую.
Ирина Валерьевна села напротив.
— Алиса, мы можем выбрать менее личные комментарии. Но тогда выпуск будет безопасным и бессмысленным.
Я посмотрела на неё.
Она не давила.
Не говорила, что грант зависит от моего согласия.
Просто предлагала выбор, в котором хорошего варианта не было.
— Оставляем, — сказала я.
— Уверена?
— Да.
— Не нужно решать сейчас.
— Если я отложу, они не станут менее мерзкими.
— Тогда подготовьте анализ. Не отвечайте авторам. Говорите о формулировках и последствиях.
— А Тимур?
— То же самое.
— Он будет читать комментарии о себе?
— Да.
Женя подняла один лист.
— Вот этот обязательно.
Она показала мне:
Тимур Орлов — избалованный хозяин университета. У него даже девушка должна появиться по ставке, потому что сам заинтересовать никого не способен.
— Почему именно этот? — спросила я.
— Хочу посмотреть на его лицо.
— Мы делаем исследование.
— Я тоже исследую.
Ирина Валерьевна забрала у неё лист.
— Без провокаций.
— А если комментарий сам по себе провокация?
— Тогда обсуждаем его содержание, а не наслаждаемся реакцией.
Мы работали почти два часа.
Сортировали сообщения по темам: внешность, деньги, гендерные стереотипы, обвинение жертвы, романтизация контроля, классовая ненависть.
Чем дольше я читала, тем меньше видела в комментариях конкретных людей.
Они превращались в повторяющиеся конструкции.
Если девушка оказалась в центре внимания богатого мужчины, значит, сама этого добивалась.
Если мужчина богат, любой его успех куплен.
Если девушка сопротивляется, она набивает цену.
Если мужчина проявляет агрессию, это страсть.
Если девушка злится, она уже влюблена.
Любое действие можно было встроить в готовую историю.
После встречи Ирина Валерьевна ушла на заседание кафедры, а мы с Женей остались готовить монтаж.
Около четырёх часов дня дверь лаборатории открылась.
Тимур пришёл без предупреждения.
Он был в тёмной толстовке и тренировочных брюках. Волосы растрепались, на скуле виднелось небольшое покраснение, будто он недавно получил удар.
— У нас сегодня нет съёмки, — сказала я.
— Знаю.
— Тогда что ты здесь делаешь?
— Ирина Валерьевна сказала забрать комментарии для подготовки.
— Она могла отправить файлы.
— Я был рядом.
— Ледовая арена в другом корпусе.
— Для меня это рядом.
Он подошёл к столу.
Женя быстро закрыла окно монтажа и посмотрела на него с интересом.
— Видела видео, — сказал Тимур.
— Поздравляю, — ответила я.
— Хорошее.
— Твоё мнение уже отображается значком под публикацией.
— Ты следишь за моими реакциями?
— Они появляются в официальном аккаунте проекта.
— Конечно.
Он произнёс это спокойно, но мне всё равно показалось, что он смеётся.
— Ты хотел что-то сказать по содержанию? — спросила я.
— Ты права.
Я ждала продолжения.
Его не было.
— В чём именно?
— Ты никому не принадлежишь.
— Удивительное открытие.
— Я не говорил обратного.
— «Она моя».
— «Она моя проблема».
— Это тоже не лучше.
— Согласен.
Я нахмурилась.
— Тогда зачем сказал?
— Я уже объяснял.
— Ты хотел остановить толпу.
— Парня.
— Толпу тоже.
— Возможно.
— И для этого обязательно было объявлять меня своей?
Тимур посмотрел на Женю.
— Нам нужно обсуждать это при зрителях?
— Я могу уйти, — предложила она.
— Ты останешься, — сказала я.
Женя подняла руки.
— Осталась.
Тимур вернул взгляд ко мне.
— Я сказал первое, что пришло в голову.
— Первое, что пришло тебе в голову, — присвоить меня.
— Нет.
— Именно так это прозвучало.
— Потому что ты слышишь только это.
— А что ещё я должна услышать?
Он опёрся ладонью о край стола.
— Он держал тебя. Вокруг снимали. Если бы я начал объяснять ему теорию личных границ, он бы продолжал.
— Можно было сказать: «Отпусти её».
— Я сказал.
— Потом добавил про проблему.
— Потому что хотел, чтобы он понял, что следующий конфликт будет со мной.
— А ты привычно считаешь, что твоё присутствие важнее моего отказа.
Тимур медленно выпрямился.
— Он твой отказ уже проигнорировал.
— И поэтому понадобился мужчина покрупнее?
— Понадобилось, чтобы он отпустил руку.
— Ты не слышишь.
— Я прекрасно слышу.
— Нет. Ты в каждой ситуации ставишь себя в центр. Если возникает проблема, ты решаешь её. Если человек сопротивляется, ты давишь сильнее. Если девушка говорит, что не хочет внимания, ты заключаешь пари, чтобы изменить её мнение.
Он молчал.
Я продолжила, хотя понимала, что перехожу от конкретной фразы к тому, о чём думала всё это время:
— Ты привык присваивать всё, что привлекло твоё внимание. Команду, пространство, разговор. Теперь меня. Не потому, что я тебе действительно нужна. Просто я не отступила, когда ты ожидал.
Лицо Тимура стало неподвижным.
— Закончила? — спросил он.
— Пока да.
— Хорошо. Теперь я.
Женя посмотрела на меня, будто спрашивая, не лучше ли ей всё-таки выйти. Я едва заметно покачала головой.
Тимур отступил от стола.
— Ты обвиняешь меня в том, что я ставлю себя в центр, но сама делаешь то же самое, — сказал он. — Я вступил в конфликт с человеком, потому что он держал тебя. Ты решила, что это был способ обозначить собственность. Я пришёл за материалами — ты решила, что я появился из-за тебя. Я поставил реакцию под видео — ты уже придумала, что я издеваюсь.
— Ты мог написать нормальный комментарий.
— Мог. Но не хотел превращать твоё заявление в спор.
— Благородно.
— Я не пытаюсь выглядеть благородным.
— Ты вообще постоянно утверждаешь, что ничего не пытаешься, но somehow оказываешься в центре.
— Потому что ты меня туда ставишь.
Я рассмеялась.
— Значит, ставка тоже моя вина?
— Нет.
— Тогда не перекладывай.
— Я не перекладываю. Я принял её сам. Я признал, что это было мерзко. Но ты используешь ставку как доказательство любого вывода обо мне.
— Потому что она многое показывает.
— Не всё.
— Ты уверен, что во всём остальном сильно лучше?
— Не уверен.
Его ответы снова сбивали меня.
Тимур мог бы спорить. Мог сказать, что я ошибаюсь. Вместо этого признавал неприятное, а потом отказывался сделать следующий шаг, который казался мне очевидным.
— Ты привык получать желаемое, — сказала я.
— Да.
— И это не кажется тебе проблемой.
— Зависит от того, как получаю.
— Сейчас — через ставку.
— Сейчас я ещё ничего не получил.
— Кроме моего постоянного внимания.
— Ты сама его даёшь.
— Потому что вынуждена работать с тобой.
— Сегодня работы не было.
Я замолчала.
Женя очень старательно смотрела в экран, но я была уверена, что она слушает каждое слово.
— Ты пришёл в мою лабораторию, — сказала я.
— Университетскую.
— Я здесь работаю.
— Я пришёл за материалами.
— Забирай и уходи.
— Хорошо.
Он произнёс это без раздражения.
Подошёл к столу, взял папку с распечатанными комментариями и направился к двери.
Мне следовало позволить ему уйти.
Вместо этого я спросила:
— Что у тебя со скулой?
Тимур остановился.
Женя медленно повернула голову ко мне.
— Тренировка, — ответил он.
— Шайба?
— Плечо.
— Чьё?
— Имеет значение?
— Нет.
— Тогда до пятницы.
Он вышел.
Дверь закрылась.
Женя молчала примерно три секунды.
— Не начинай, — сказала я.
— Я ничего.
— Ты смотришь.
— Глазами пользуюсь.
— В этом нет ничего странного. У него было красное лицо.
— Скула.
— Неважно.
— Ты остановила человека, которого только что выгнала, чтобы спросить, кто его ударил.
— Я спросила, что произошло.
— Из профессионального интереса?
— Да.
— Ты журналист, а не травматолог.
Я вернулась к компьютеру.
— Продолжай монтаж.
— Конечно.
Через несколько минут Женя всё же сказала:
— Он умеет слушать.
— Кто?
— Человек, о котором ты не думаешь.
— Я думаю о выпуске.
— Удобно.
— В чём именно он умеет слушать?
— Ты несколько минут обвиняла его в присвоении, контроле и эгоцентризме. Он не перебил ни разу.
— Потому что ждал возможности ответить.
— Большинство не ждёт.
— Это не делает его хорошим.
— Я не говорила, что делает.
Я посмотрела на закрытую дверь.
Разговор уже закончился, но мне казалось, что Тимур всё ещё стоял напротив.
Он действительно не перебивал.
Не схватил меня за руку, не подошёл слишком близко, не попытался перевести обвинения в шутку.
Выслушал.
Ответил.
И ушёл, когда я попросила.
Это не должно было удивлять. Нормальное поведение не заслуживало награды.
Но от человека, который поставил полмиллиона на моё признание, я почему-то ожидала худшего.
В пятницу Тимур пришёл на съёмку раньше меня.
Я задержалась у декана. Марина Павловна хотела обсудить статистику первого выпуска, который вышел накануне вечером и за ночь набрал почти триста тысяч просмотров.
Для университетского проекта это было невероятно.
Для меня — пугающе.
— Мы получили запросы от трёх федеральных молодёжных медиа, — сказала декан. — Они хотят интервью.
— Я не давала согласия.
— Пока никто ничего не подтвердил.
— Тогда зачем вы рассказываете?
— Чтобы вы понимали масштаб.
Я понимала.
Масштаб заключался в том, что люди, которые ещё неделю назад не знали моего имени, теперь хотели обсуждать мои границы в прямом эфире.
— Сначала второй выпуск, — сказала я.
— Разумно.
— И никаких интервью без моего участия в согласовании.
Марина Павловна посмотрела поверх очков.
— Вы быстро учитесь.
— Приходится.
Когда я вошла в медиалабораторию, Тимур сидел за столом и читал распечатки.
Без телефона.
Без наушников.
Перед ним лежали две стопки комментариев. В одну он складывал отмеченные, вторая оставалась нетронутой.
Женя настраивала свет.
— Ты опоздала на девять минут, — сказал Тимур, не поднимая головы.
— У меня была встреча с деканом.
— Правила действуют только для меня?
— Какое правило я нарушила?
— Ты требуешь точности.
— Я требую не превращать мою жизнь в ставку.
— Это другое.
— Тогда не выдумывай.
Я сняла куртку и положила сумку на стул.
— Что ты делаешь?
— Выбираю комментарии.
— Мы уже выбрали.
— Здесь повторяются.
— Повторение показывает систему.
— Тогда зачем двадцать одинаковых фраз?
— Они не одинаковые.
Тимур протянул мне два листа.
На первом было написано:
Морозова охотится за деньгами.
На втором:
Она просто хочет богатого парня и придумала конфликт.
— Одинаковый смысл, — сказал он.
— Разная формулировка.
— Зритель поймёт с первого раза.
— Второй показывает, что мне приписывают организацию ставки.
— А следующий — что ты якобы спровоцировала меня интервью.
— Именно.
— Три минуты выпуска на одну мысль.
Я нахмурилась.
— Ты теперь режиссёр?
— Нет. Я зритель.
— Очень удобная позиция.
— Ты хочешь, чтобы выпуск досмотрели?
— Хочу показать масштаб.
— Масштаб можно показать количеством на экране. Не нужно читать одно и то же пять раз.
Я посмотрела на Женю.
— Он прав, — сказала она.
— Вы договорились?
— Он пришёл на двадцать минут раньше и уже разобрал половину.
— Почему?
Тимур поднял голову.
— Потому что обещал участвовать.
— Тебя заставил тренер.
— Это не мешает подготовиться.
Я взяла стопку.
В верхней части каждого листа он сделал короткую пометку.
Деньги.
Внешность.
Отец.
Капитанство.
Согласие.
Вина Алисы.
Почерк был ровным и неожиданно аккуратным.
— Ты действительно прочитал всё? — спросила я.
— Да.
— Даже про внешность?
— Особенно про внешность.
— Почему?
— Хотел понять, что именно люди считают недостатком.
— И?
— Они не знают.
Я подняла взгляд.
— В смысле?
— Одни пишут, что ты слишком обычная. Другие — что слишком красивая и поэтому всё подстроила. Третьи считают, что ты выглядишь бедно. Четвёртые — что одежда слишком дорогая для бедной студентки.
— Свитер стоил тысячу двести.
— Значит, четвёртые ошиблись.
— Тебя правда заинтересовала цена моего свитера?
— Нет. Логика.
Он перевернул несколько листов.
— Про меня то же самое. Я либо ничего не добился сам, либо слишком стараюсь доказать обратное. Либо отец купил мне капитанство, либо я использую команду для конфликта с ним.
— А что правда?
— Часть.
— Какая?
— Отец помог мне попасть в хороший клуб в детстве.
— Значит, всё-таки помог.
— Я не отрицал.
— Но капитанство не купил?
— Нет.
— Ты можешь доказать?
— Тебе?
— Зрителям.
— Зачем?
— Чтобы выпуск был точным.
— Ты сама говорила, что цифры важны.
— Говорила.
Тимур отложил листы.
— Капитана выбирает тренер после закрытого голосования игроков. Результаты не публикуются. Можно попросить Виктора Николаевича дать комментарий.
— Он согласится?
— Если я попрошу.
— Потому что ты капитан.
— Потому что выпуск касается команды.
— Хорошо. Попроси.
— Уже.
— Когда?
— Утром.
Он показал переписку. Тренер согласился записать короткий комментарий после следующей тренировки.
Я почувствовала неприятное раздражение.
Не потому, что Тимур сделал что-то неправильное.
Потому что он подготовился лучше, чем я ожидала.
— Ещё я запросил у спортивного отдела данные о финансировании, — продолжил он. — Не от отца. Через администрацию.
— Зачем?
— Чтобы показать, какая часть бюджета действительно приходит от фонда.
— Нам не дадут документы.
— Уже дали сводную таблицу.
Он открыл файл на планшете.
Там были суммы за последние три года: содержание арены, медицинская программа, экипировка, поездки команды, стипендии спортсменов.
— Где ты это взял?
— Руководитель отдела прислал.
— За один день?
— Да.
— Мне на такой запрос отвечали две недели.
— Возможно, ты не тому написала.
— Возможно, у меня фамилия не Орлова.
Тимур посмотрел на меня.
— Я использовал доступ.
— Привилегию.
— Да.
— И тебя это не смущает?
— Нет. Информация нужна проекту.
— То есть пользоваться фамилией нормально, если результат тебе нравится?
— Если результат полезен.
— Очень удобная мораль.
— Ты хочешь отказаться от таблицы?
Я посмотрела на цифры.
Отказаться было бы глупо. Данные усиливали выпуск и мою прежнюю статью.
Но принять их означало воспользоваться тем же механизмом, который я критиковала.
— Мы укажем, кто предоставил информацию, — сказала я.
— Конечно.
— И что запрос передал ты.
— Хорошо.
— Без создания впечатления, что университет всегда так быстро отвечает студентам.
— Это уже твоя любимая часть.
— Какая?
— Доказывать, что мне всё достаётся легче.
— Разве нет?
— Есть вещи, которые достаются.
— А есть?
— Которые приходится брать самому.
Он сказал это без вызова.
Я почему-то вспомнила красную скулу.
— Например, капитанство? — спросила я.
— Например.
— И моё признание?
Его взгляд задержался на моём лице.
— Ты не вещь, — произнёс Тимур.
— Хорошо запомнил.
— Ты сама просила.
— И всё равно продолжаешь ставку.
— Да.
— Логика отсутствует.
— Для тебя.
— Для любого человека.
— Мы уже проходили.
— И не продвинулись.
— Продвинулись.
— Куда?
— Ты перестала считать, что я называю тебя своей.
— Я записала публичное обращение именно потому, что ты это сказал.
— Но сейчас уточнила.
Я почувствовала, что опять краснею.
— Я проверила, понял ли ты.
— Понял.
— Тогда работаем.
Он улыбнулся.
Не широко.
Едва заметно.
Это была первая настоящая улыбка, которую я увидела не на фотографиях.
Не уверенная усмешка спортсмена перед камерой. Не реакция на спор.
Просто короткая улыбка человека, которому удалось меня поймать на противоречии.
Она ему шла.
Я сразу отвернулась.
— Что? — спросил Тимур.
— Ничего.
— Ты посмотрела так, будто я нарушил правило.
— Ты существуешь слишком самодовольно.
— Это не запрещено.
— Пока.
— Теперь ты.
— Что я?
— Добавляешь «пока».
Женя громко поставила штатив на пол.
— Я напоминаю, что мы здесь работаем.
— Мы работаем, — сказала я.
— Очень заметно.
Подготовка заняла почти два часа.
Мы сократили двадцать комментариев до двенадцати. Решили разбить их на четыре блока. К каждому подобрать статистику и короткие пояснения психолога.
Тимур действительно слушал.
Не просто ждал своей очереди говорить.
Когда Женя объясняла, почему крупный план нельзя менять слишком часто, он задавал вопросы и запоминал ответы. Когда я предлагала формулировку, он не спорил автоматически. Иногда соглашался. Иногда объяснял, почему зритель может услышать иначе.
Это раздражало.
Я уже привыкла к Тимуру, с которым легко было конфликтовать. Самоуверенному, колкому и не готовому отказаться от ставки.
Работающий Тимур был опаснее.
Он не пытался понравиться.
Просто делал дело хорошо.
В середине подготовки мне позвонили из финансового отдела.
Я увидела номер и вышла в коридор.
— Алиса Сергеевна? — спросила женщина.
— Да.
— Вас беспокоят по дополнительному гранту медиалаборатории. Нужно подписать новое приложение к договору.
— Почему новое?
— Изменилось финансирование проекта.
У меня похолодели пальцы.
— В каком смысле?
— После продления программы часть расходов перенесена на внешний фонд.
— Какой?
Женщина назвала фонд.
Я знала это название.
Фонд образовательных инициатив Орловых.
— Когда изменилось? — спросила я.
— Документы подписаны в начале семестра.
— Почему мне не сообщили?
— Условия гранта не изменились.
— Кто теперь решает, получу ли я выплату?
— Университетская комиссия.
— Фонд может её прекратить?
— Финансирование программы утверждается ежегодно.
— Я спрашиваю про мой грант.
— Алиса Сергеевна, ваши выплаты сохраняются при выполнении учебного плана и сдаче проекта.
— Независимо от позиции фонда?
Женщина помолчала.
— Формально да.
Формально.
Самое опасное слово в любых документах.
— Когда нужно подписать?
— До конца недели.
— Я сначала прочитаю приложение.
— Разумеется.
Она отключилась.
Я осталась в коридоре.
За стеной Женя что-то объясняла Тимуру. Он ответил, но слов я не разобрала.
Мой грант зависел от фонда его семьи.
Не напрямую.
Формально.
Но достаточно, чтобы каждая следующая ссора получила цену.
Если проект закроют, я потеряю выплаты.
Если фонд откажется продлевать программу, в следующем семестре гранта не будет.
Если отец Тимура решит, что я врежу репутации семьи…
Я заставила себя остановиться.
Нельзя было строить выводы без фактов.
Именно это я постоянно требовала от других.
Но страх не интересовали правила журналистики.
Я открыла банковское приложение.
На карте оставалось девять тысяч восемьсот рублей.
До следующей выплаты — двенадцать дней.
Мама недавно написала, что в квартире снова потекла труба. Она не просила денег. Просто упомянула, что мастер обещал прийти в понедельник.
Когда мама не просила, это обычно означало, что деньги были нужны особенно сильно.
Дверь лаборатории открылась.
Тимур вышел в коридор.
— Мы ждём тебя, — сказал он.
— Сейчас.
Он не ушёл.
— Что произошло?
— Ничего.
— Ты бледная.
— Это запрещённое наблюдение?
— Нет.
— Тогда вернись.
— Алиса.
Мне не понравилось, как он произнёс имя.
Без насмешки.
Слишком внимательно.
— Всё нормально, — сказала я.
— Тебе кто-то написал?
— Нет.
— Позвонили.
Я сжала телефон.
— Ты подслушивал?
— Дверь тонкая.
— Отлично. Тогда уже знаешь.
— Только про документы.
— Этого достаточно.
— Какие документы?
— Моего гранта.
Тимур нахмурился.
— Что с ним?
— Ничего. Формально.
Он понял по интонации.
— Объясни.
— Зачем?
— Возможно, я могу помочь.
Я рассмеялась.
— Вот оно.
— Что?
— Твоя любимая схема. Возникает проблема, и ты сразу предлагаешь её решить.
— Это плохо?
— Когда проблема связана с твоей семьёй — особенно.
— При чём здесь семья?
Я посмотрела на него.
— Мой грант финансирует фонд Орловых.
Тимур не ответил.
Он действительно не знал.
Это было видно.
— С какого времени? — спросил он.
— С начала семестра.
— Раньше программа была университетской.
— Теперь часть расходов внешняя.
— Кто тебе сказал?
— Финансовый отдел.
— Я уточню.
— Нет.
— Почему?
— Потому что я не хочу, чтобы ты что-либо уточнял.
— Это касается меня.
— Это касается моего гранта.
— И фонда моей семьи.
— Именно поэтому ты не вмешиваешься.
— Если там есть давление…
— Пока нет давления.
— Тогда чего ты боишься?
Вопрос попал слишком точно.
Я отвернулась.
— Я не боюсь.
— Врёшь.
— Не называй меня лгуньей.
— Хорошо. Ты выглядишь так, будто боишься.
— Очень дипломатично.
— Алиса, я не собираюсь отнимать у тебя грант.
— Ты не управляешь фондом.
— Мой отец тоже не будет.
— Откуда знаешь?
— Потому что это создаст скандал.
Я посмотрела на него.
— Прекрасно. Значит, я защищена не правилами, а тем, что вредить мне пока невыгодно.
— Я сказал не это.
— Именно это.
Тимур провёл ладонью по затылку.
— Хорошо. Что ты хочешь?
— Ничего.
— Это не ответ.
— Хочу, чтобы мой грант не зависел от семьи человека, который поставил деньги на мою любовь.
— Он зависит от проекта.
— Финансирование проекта — от фонда.
— Тогда попроси университет перевести тебя на другую программу.
— И потерять место в лаборатории?
— Есть другие гранты.
— Их распределили в начале года.
— Можно создать новый.
Я закрыла глаза.
— Тимур.
— Что?
— Ты снова делаешь это.
— Предлагаю варианты?
— Говоришь о создании нового гранта так, будто речь идёт о заказе ужина. Для тебя любую проблему можно решить деньгами или звонком.
— Если можно, почему не решить?
— Потому что после этого я буду обязана.
— Кому?
— Тебе.
— Я не потребую ничего.
— Ты уже требуешь признание.
Он замолчал.
Я попала в точку.
Мы стояли в пустом коридоре, слишком близко к двери, за которой была Женя. Я знала, что она слышит хотя бы часть разговора. Это должно было меня смущать.
Но сейчас я думала только о том, что Тимур впервые увидел не злость, а страх.
Мне хотелось спрятать его обратно.
— Я сама разберусь, — сказала я.
— Хорошо.
— И ты не звонишь отцу.
— Не позвоню.
— Не пишешь в фонд.
— Не напишу.
— Не просишь администрацию создать мне другой грант.
— Не попрошу.
Я внимательно посмотрела на него.
— Так просто?
— Ты сказала, чего хочешь.
— Раньше тебя это не останавливало.
— Ты говорила, чего не хочешь. Сейчас сказала, что будешь делать сама.
— Разница?
— Для тебя, кажется, есть.
Я не нашла ответа.
Тимур открыл дверь лаборатории.
Перед тем как войти, он остановился.
— Но если фонд попытается использовать грант против тебя, скажи.
— Зачем?
— Потому что тогда это уже будет моей проблемой.
— Не называй так.
— Я не сказал «моей».
— Смысл тот же.
— Хорошо. Тогда общей.
Я хотела возразить.
Не стала.
Мы вернулись в студию.
Женя сидела за компьютером и делала вид, что ничего не слышала. Настолько старательно, что было очевидно обратное.
— Всё нормально? — спросила она.
— Да, — ответили мы одновременно.
Женя посмотрела сначала на меня, потом на Тимура.
— Страшные люди.
Съёмка началась через полчаса.
На этот раз мы сидели рядом, но между креслами оставалось заметное расстояние. Такое решение предложила Ирина Валерьевна: не создавать визуальную дуэль и показать, что мы анализируем комментарии вместе.
Мне оно не нравилось.
Слишком легко было случайно повернуться и увидеть Тимура в полуметре.
Первым появился комментарий обо мне:
Охотница за богатыми. Такие всегда сначала строят недоступность, а потом случайно беременеют.
Я прочитала его вслух.
Даже после подготовки слова звучали мерзко.
— Что здесь происходит? — спросила я у Тимура.
Он посмотрел на экран.
— Человек решил, что знает твой план.
— Почему?
— Потому что так проще.
— Объясни.
— Если признать, что ставка началась без твоего участия, придётся считать тебя пострадавшей стороной. Тогда люди, которые делают ставки, участвуют в травле. Им удобнее решить, что ты сама всё организовала.
Я повернулась к нему.
— Ты это подготовил?
— Нет.
— Звучит слишком разумно.
— Спасибо.
— Это не комплимент.
— Я уже слышал.
Следующий комментарий был о Тимуре:
Хозяин университета решил купить очередную игрушку. Папа оплатит.
Он прочитал без выражения.
— Правда ли, что твой отец финансирует университет? — спросила я.
— Да.
— Правда ли, что это даёт тебе преимущества?
— Да.
Ответ снова оказался слишком прямым.
— Какие?
— Быстрый доступ к информации. Знакомство с администрацией. Возможность пользоваться спортивной инфраструктурой с детства. Люди чаще отвечают на сообщения, если видят фамилию.
— Ты считаешь это справедливым?
— Нет.
— Готов отказаться?
— От чего именно?
— От преимуществ.
— Как?
— Не пользоваться связями.
— Тогда информация для выпуска пришла бы через две недели.
— То есть результат оправдывает привилегию?
— Нет. Но притворяться, что её нет, тоже бессмысленно.
Я услышала в наушнике голос Ирины Валерьевны:
— Хорошо. Продолжайте.
Следующий комментарий:
Морозова слишком обычная. Орлов не посмотрел бы на неё без ставки.
Я прочитала и почувствовала, как внутри что-то неприятно сжалось.
Мы обсуждали этот текст заранее.
Я знала, что скажу.
Но камера превращала слова в приговор.
— Комментарий одновременно оценивает мою внешность и предполагает, что внимание мужчины определяет ценность женщины, — произнесла я. — В нём не объясняется, что означает «обычная». Автор использует неопределённость, чтобы я сама заполнила её своими страхами.
— Заполнила? — спросил Тимур.
Вопроса не было в сценарии.
— Что?
— Ты сама решила, что автор имеет в виду?
— Мы обсуждаем механизм.
— Значит, решила.
Я посмотрела на него.
— Это не относится к выпуску.
— Напротив.
— Тимур.
— Ты сказала, что неопределённость заставляет человека искать собственные недостатки. Какие нашла ты?
Мне захотелось ударить его распечаткой.
Не потому, что вопрос был грубым.
Потому что ответ существовал.
Слишком быстро.
Я вспомнила девушек возле ледовой арены: ухоженных, уверенных, в дорогих куртках. Фотографии Тимура с вечеринок. Его бывшую девушку, которую я видела в университетском аккаунте: длинные светлые волосы, модельная фигура, идеальное платье.
И себя после смены.
С волосами, пахнущими кофе.
В дешёвом свитере.
— Я не обязана отвечать, — сказала я.
— Не обязана.
Он не настаивал.
Снова.
Это было хуже.
— А ты? — спросила я. — Считаешь меня обычной?
За стеклом Женя резко подняла голову.
Тимур не улыбнулся.
— Нет.
— Почему?
— Потому что обычные люди не выливают кофе на капитана команды перед сотней камер.
— Значит, дело только в поведении?
— Ты хочешь, чтобы я оценил внешность?
— Нет.
— Тогда зачем спрашиваешь?
— Проверяю логику.
— Логика простая. Я заметил тебя до ставки.
— На интервью.
— Раньше.
Я замолчала.
— Когда? — спросила я.
— Не относится к теме.
— Ты сам начал.
— Я ответил.
— Когда?
Тимур посмотрел на камеру.
— Следующий комментарий.
Я почувствовала, как вспыхнули щёки.
Ирина Валерьевна вмешалась через наушник:
— Алиса, продолжаем.
Я взяла следующий лист.
Съёмка длилась сорок минут.
Мы читали обвинения, разбирали слова и пытались не превращать всё в очередную личную перепалку. Иногда получалось. Иногда нет.
После последнего комментария красный огонёк погас.
Я сразу сняла микрофон.
— Когда ты меня видел? — спросила я.
Тимур встал.
— Съёмка закончена.
— Поэтому и спрашиваю.
— Правило о личных встречах.
— Мы в лаборатории.
— Но работа закончена.
— Удобно.
Он отдал микрофон Жене.
— В библиотеке, — сказал Тимур.
— Что?
— Я видел тебя в библиотеке за неделю до интервью.
— И что я делала?
— Спала.
Женя рассмеялась.
Я повернулась к ней.
— Я не спала в библиотеке.
— Ты спала за столом, — продолжил Тимур. — На книге по теории коммуникаций.
Я вспомнила.
Накануне сдачи первой части проекта я почти всю ночь работала. Утром пришла в библиотеку, открыла учебник и, видимо, действительно отключилась на несколько минут.
— Это не считается знакомством, — сказала я.
— Я не говорил, что познакомился.
— И почему запомнил?
— У тебя на щеке отпечаталась схема.
Женя уже не скрывала смех.
— Очень романтично.
— Замолчи, — сказала я.
— Я молчу.
— Нет.
Тимур надел куртку.
— До следующей встречи.
— Подожди.
Он остановился.
— Мы договаривались проверить источник утечек.
— Мы не договаривались.
— Ты сам сказал, что запись из раздевалки опубликовал кто-то из команды.
— Я сказал, что там были двенадцать человек.
— И что канал получает внутреннюю информацию.
— Пока у нас только запись.
— Этого мало?
— Для обвинения — да.
— Тогда помоги выяснить.
Тимур посмотрел на меня.
— Почему я?
— Потому что тебя пустят в раздевалку.
— Тебя точно не пустят.
— Очень смешно.
— Это факт.
— Ты можешь узнать, кто снимал.
— Уже спрашивал.
— И?
— Никто не признался.
— Как неожиданно.
— Телефоны проверять я не имею права.
— Но можешь посмотреть, кто первым получил ссылку.
— История сообщений удалена.
— У всех?
— В командном чате — да.
— Кто удалил?
— Администратор.
— Денис?
— Нет. Менеджер команды.
— По чьей просьбе?
Тимур нахмурился.
— Не знаю.
— Узнай.
— Ты отдаёшь приказ?
— Предлагаю временное перемирие.
Женя перестала смеяться.
Тимур медленно скрестил руки.
— Условия?
— Мы не обсуждаем ставку во время расследования.
— Ты не обвиняешь меня в каждой утечке.
— Пока нет доказательств.
— И не используешь информацию против команды без проверки.
— Если она касается привилегий, я использую.
— Тогда перемирие короткое.
— Я не обещаю перестать быть журналистом.
— Ты первокурсница.
— И?
— Ничего.
Он подумал.
— Хорошо. Я узнаю, кто попросил удалить историю.
— И поговоришь с игроками.
— Без тебя.
— Я не собиралась идти в раздевалку.
— Рад.
— А ты передашь мне всё, что узнаешь.
— Если это не касается личной жизни игроков.
— Если это связано с каналом — касается проекта.
— Обсудим отдельно.
— Значит, не договорились.
— Значит, ты хочешь полный доступ к чужой информации, одновременно требуя уважать свою.
Я сжала губы.
— Хорошо. Только данные, связанные с публикациями.
— Согласен.
— И никаких подарков, поездок…
— Эти правила уже есть.
— Напоминаю.
— Я помню.
— Перемирие действует до следующей съёмки.
— Или до твоего следующего обвинения.
— Или до твоего следующего мерзкого поступка.
— Тогда может закончиться быстро.
— Ты предупреждаешь?
— Шучу.
— Не смешно.
— Поэтому и объяснил.
Он протянул руку.
Я посмотрела на неё.
— Что?
— Обычно договор закрепляют.
— Правило о прикосновениях.
Тимур медленно убрал руку.
— Верно.
— Слов достаточно.
— Для тебя?
— Пока да.
Он улыбнулся.
— Опять.
— Уходи.
— Уже.
После его ухода Женя подошла ко мне.
— Временное перемирие?
— Нам нужен источник.
— Конечно.
— Что?
— Ничего.
— Ты снова смотришь.
— Я думаю.
— Не надо.
— Поздно.
Первые результаты перемирия появились вечером.
Тимур отправил мне три сообщения.
Первое:
Историю командного чата удалил менеджер по просьбе Дениса. Официальная причина — остановить распространение записи.
Второе:
Денис утверждает, что получил ссылку уже после публикации.
Третье:
В раздевалке во время разговора были 12 игроков, тренер, массажист и администратор арены. Запись могла сделать не только команда.
Я ответила:
Кто знал о сумме и точных условиях?
Он написал:
Все в помещении.
Я подумала и спросила:
Кто знал, что встречную ставку предложил Денис? В первом посте это не указано.
Тимур долго не отвечал.
Потом пришло:
В канале не указано имя, но запись начинается с его голоса.
Я переслушала аудио.
Он был прав.
Из неё легко понять, кто предложил пари.
Следующее сообщение Тимура:
Есть другое. В посте написано, что деньги переведены. На момент разговора перевода ещё не было.
Я села на кровати.
Женя читала рядом.
— Когда ты перевёл? — написала я.
Ответ:
Через двадцать минут после раздевалки.
— Значит, администратор видел перевод, — сказала Женя.
— Или получил подтверждение от Тимура.
Я набрала:
Кому ты отправил деньги?
Появились три точки.
Исчезли.
Появились снова.
На счёт, который дал Денис.
— Вот, — сказала Женя. — Он главный подозреваемый.
— Слишком очевидно.
— Иногда очевидные люди виноваты.
Я написала:
У тебя есть чек?
Тимур прислал скриншот.
Получателем была компания с нейтральным названием, похожим на сервис организации мероприятий.
— Это не Денис, — сказала я.
— Может быть его фирма.
— Нужно проверить владельца.
Женя открыла ноутбук.
Через несколько минут выяснилось, что компания зарегистрирована на женщину по фамилии Соколова.
Имя нам ничего не говорило.
— Может, подставное лицо, — сказала Женя.
— Или настоящий организатор.
Телефон снова завибрировал.
Тимур:
Денис перевёл деньги туда же. Прислал чек.
— Значит, кто-то принимает миллион через юридическое лицо, — сказала я.
— Очень взрослая версия студенческой шутки.
— И канал открывает дополнительный тотализатор через бота.
— Это уже бизнес.
Мы сохранили документы.
Потом Тимур написал:
Завтра поговорю с администратором арены. Он видел, кто заходил в раздевалку после тренировки.
Я ответила:
Хорошо.
Несколько секунд смотрела на сообщение.
Добавила:
Спасибо.
Сразу пожалела.
Тимур ответил:
Это не подарок.
Я невольно улыбнулась.
Женя заметила.
— Не смей, — сказала я.
— Ничего не сказала.
— Ты подумала.
— Имею право на частную мысль.
Я бросила в неё подушкой.
На следующий день канал опубликовал моё расписание.
Не приблизительное.
Полное.
С номерами аудиторий, временем пар, сменами в кофейне и часами работы в медиалаборатории.
Сверху стояла фотография таблицы из университетской системы.
Хотите случайно встретить отличницу? Теперь знаете где.
Ниже было предупреждение:
Не нарушайте личные границы. Только наблюдайте.
К посту добавили смеющийся значок.
Я увидела публикацию во время лекции.
Сначала не поняла, что смотрю на собственную жизнь, разложенную по строкам.
Понедельник — главный корпус.
Вторник — лаборатория.
Среда — кофейня.
Четверг — библиотека.
Пятница — съёмка.
Каждый час, когда я должна была находиться в определённом месте.
В груди стало тесно.
Я оглянулась.
В аудитории сидело около ста человек. Большинство смотрело на преподавателя. Несколько студентов — в телефоны.
Любой из них мог прислать скриншот.
Любой мог знать, куда я пойду после пары.
Телефон завибрировал.
Сообщение от Тимура:
Ты видела?
Я ответила:
Да.
Не выходи одна после лекции.
Я смотрела на фразу.
Потом написала:
Это не твоя забота.
Он ответил почти сразу:
Не спорь хотя бы сейчас.
Я почувствовала злость.
Она помогала.
Перемирие не даёт тебе права командовать.
Я не командую. Расписание выложили публично.
И поэтому ты предлагаешь нарушить моё правило о сопровождении?
Я не предлагаю себя. Иди с Женей или охраной.
Я перечитала.
Он действительно не предлагал приехать.
Не говорил, что заберёт меня.
Просто просил не идти одной.
Женя на другой паре.
Тогда позвони в безопасность.
Я не хотела.
Звонок означал признать, что мне страшно.
Но расписание уже пересылали.
Под постом люди писали:
Кто первый принесёт ей цветы?
Орлов сегодня на тренировке, у нас шанс.
Алиса, готовь кофе.
Я закрыла телефон.
После лекции подошла к преподавателю и попросила выйти через служебную дверь.
Он не задавал вопросов.
В коридоре меня встретил сотрудник службы безопасности.
Не Тимур.
Я испытала облегчение.
И почему-то разочарование.
Охранник проводил меня до медиалаборатории, где уже была Женя.
— Они опубликовали ещё один пост, — сказала она.
— Что теперь?
Она показала экран.
На этот раз это была информация о гранте.
Название программы.
Сумма ежемесячной выплаты.
Фонд Орловых.
Фотография документа, который я ещё не успела подписать.
Заголовок:
Независимая журналистка получает деньги от семьи капитана. Совпадение?
Под ним:
Морозова пишет статью против команды, провоцирует Орлова на ставку, получает вирусный охват и сохраняет грант от фонда его отца. Отличный медиаплан.
Комментарии появлялись десятками.
Вот и вся бедная отличница.
Она с самого начала знала, что делает.
Сначала хайп, потом миллионер.
Грант тоже часть ставки?
Орловы сами финансируют сериал.
Я села.
Ноги перестали держать.
— Документ был в финансовом отделе, — сказала я.
— И в твоей почте?
— Мне ещё не прислали.
— Значит, утечка из университета.
— Или фонда.
— Кто знал, что ты сегодня говорила с финансовым отделом?
Я посмотрела на неё.
— Тимур.
Женя не ответила.
Телефон завибрировал.
Он звонил.
Я отклонила вызов.
Сразу пришло сообщение:
Я это не публиковал.
Я набрала:
Но знал.
Да. И поэтому понимаю, почему ты подозреваешь меня. Но это не я.
Кто ещё знал?
Ты, сотрудник отдела и тот, кто подготовил приложение.
И твоя семья.
Пауза.
Я выясню.
Я сжала телефон.
Ничего не выясняй.
Это касается фонда.
Ты обещал не вмешиваться.
Обещал не вмешиваться в грант. Утечка — другое.
Для тебя всё другое, когда нужно нарушить договор.
Он не ответил.
Через минуту в лабораторию вошла Ирина Валерьевна.
Она держала телефон и выглядела испуганной.
— Алиса, документ настоящий?
— Похоже.
— Откуда он у канала?
— Я надеялась, вы скажете.
— У нас нет доступа к финансовым приложениям.
— У администрации есть.
— Не у кафедры.
Женя спросила:
— Кто готовил документ?
— Финансовый отдел и представитель фонда.
Я почувствовала, как внутри всё холодеет.
— Представитель фонда Орловых?
— Да.
— Имя?
Ирина Валерьевна открыла файл.
— Софья Андреевна Соколова.
Мы с Женей переглянулись.
Та же фамилия, что у владельца компании, на счёт которой перевели ставку.
— Покажите полное имя, — попросила я.
Ирина Валерьевна передала телефон.
Софья Андреевна Соколова.
Компания была зарегистрирована наСоколову Софью Андреевну.
Совпадение могло быть случайным.
Фамилия распространённая.
Но имя, отчество и связь с фондом делали случайность слишком удобной.
— Что? — спросила Ирина Валерьевна.
Я показала ей данные компании.
— Через юридическое лицо этой женщины прошёл миллион по пари.
Куратор побледнела.
— Вы уверены?
— У нас есть чек Тимура.
— Откуда у вас чек?
— Он прислал.
— Вы ведёте расследование самостоятельно?
— Мы пытаемся понять, кто публикует личные данные.
— Алиса, вы должны были передать это службе безопасности.
— Передадим.
— Сейчас.
Она позвонила руководителю службы.
Через десять минут лаборатория перестала быть местом подготовки выпуска и превратилась в штаб.
Пришли двое сотрудников безопасности. Попросили скриншоты, переписку, чеки и ссылки на публикации. Женя всё сохранила в отдельную папку.
Тимур появился через двадцать минут.
Я не приглашала его.
Наверное, позвали сотрудники.
Он вошёл быстро, увидел меня и сразу остановился.
— Ты в порядке? — спросил он.
— Да.
— Я звонил.
— Я видела.
— Почему не ответила?
— Потому что предположила, что утечка могла быть от тебя.
Он принял это без вспышки.
— Понимаю.
— И?
— Это не я.
— Докажи.
— Как?
— Не знаю. Ты любишь решать проблемы.
В его глазах мелькнула злость.
— Я пришёл помочь.
— Тебя позвала безопасность.
— Я сам сообщил им про Соколову.
— После того как Женя нашла компанию.
— Я не знал, что вы нашли.
— Значит, нашёл независимо?
— Да.
Он достал телефон.
— Софья Соколова руководит программами фонда. Ещё она мать девушки Дениса.
— Какой девушки?
— Бывшей.
— Имя?
— Полина.
— Учится здесь?
— Выпустилась в прошлом году.
— Почему компания принимает деньги по вашей ставке?
— Не знаю.
— Денис знает?
— Утверждает, что счёт дал человек из канала.
— А канал откуда получил его номер?
— Через бота.
— Очень удобно.
Тимур посмотрел на сотрудников безопасности.
— Я передал переписку.
Один из мужчин кивнул.
— Подтверждаю.
— Телефон тоже проверите? — спросила я.
Тимур протянул устройство.
— Проверяйте.
Он сделал это без колебаний.
Мне стало стыдно.
Совсем немного.
Не за подозрение. Оно было логичным.
За то, что часть меня хотела найти доказательство именно его вины. Тогда всё снова стало бы простым.
Тимур — мажор.
Я — человек, которого он использует.
Но он добровольно отдавал телефон и искал источник вместе со мной.
— У нас есть ещё одна проблема, — сказал сотрудник безопасности. — Документ о гранте могли получить только из финансовой системы или фонда. Мы запросили журнал доступа.
— Сколько времени? — спросила я.
— Не меньше суток.
— А расписание?
— Доступно преподавателям, администрации и части сотрудников.
— И старостам, — добавила Женя. — Через учебную систему.
— Значит, сотни людей, — сказал Тимур.
— Не сотни, — ответила я. — Моё рабочее расписание в кофейне там не отображается.
Все замолчали.
— Кто знал смены? — спросил сотрудник.
— Управляющая, администратор, сотрудники.
— И я, — сказала Женя.
— И я, — произнёс Тимур.
Я посмотрела на него.
— Откуда?
— В первый день ты сказала, что работаешь четыре смены в неделю. Вчера я спросил у Леры, когда ты появишься.
В комнате стало тихо.
— Зачем? — спросила я.
Он не отвёл взгляд.
— Хотел вернуть деньги за испорченную форму.
— Что?
— Шучу.
— Тимур.
— Хотел поговорить без камер.
Я почувствовала, как напряглись пальцы.
— У нас есть правило.
— Поэтому не пришёл.
— Но спросил расписание.
— Да.
— Это уже использование информации обо мне без согласия.
— Лера сказала только дни.
— Канал опубликовал часы.
— Я их не знал.
— Ты понимаешь, насколько плохо это выглядит?
— Да.
— И всё равно молчал?
— Я только сейчас понял связь.
Сотрудник безопасности записал:
— Имя сотрудницы кофейни?
— Валерия Крылова, — ответила я.
— Она могла знать о гранте?
— Нет.
— О расписании — да.
— И о съёмках, — добавила Женя. — Алиса рассказывала ей.
Я почувствовала тошноту.
Подозревать Леру не хотелось.
Она работала со мной несколько месяцев. Прикрывала смены. Давала скидку, когда у меня не хватало денег.
Но кто-то передавал детали.
Возможно, не один человек.
Канал мог платить за информацию разным студентам.
Как Денис платил за ставки.
После двух часов разговоров у нас всё ещё не было имени администратора.
Только список возможных источников, компания Соколовой и ощущение, что любой человек рядом мог отправлять наши слова в канал.
Сотрудники ушли, забрав копии материалов.
Ирина Валерьевна отменила съёмку на следующий день. Пока не станет понятно, как утекли документы, лаборатория должна была работать только под контролем.
Женя пошла в столовую за кофе.
Мы с Тимуром остались вдвоём.
Я сидела у компьютера и смотрела на комментарии под постом о гранте.
Их стало больше тысячи.
— Не читай, — сказал Тимур.
— Не командуй.
— Совет.
— Тогда он плохой.
— Ты всё равно ничего им не докажешь.
— Я могу опубликовать договор.
— Они скажут, что его подделали.
— Могу показать историю проекта.
— Скажут, что фонд заплатил заранее.
— Тогда что делать?
— Ничего.
Я повернулась к нему.
— Для тебя легко.
— Почему?
— Потому что тебя всю жизнь обсуждают.
— И поэтому мне легко?
— Ты привык.
Тимур сел на соседний стул.
Не слишком близко.
Оставил между нами расстояние, будто помнил правило даже сейчас.
— Я привык, что люди считают деньги отца моими, — сказал он. — Привык, что любую победу объясняют фамилией. Но это не значит, что мне всё равно.
— Ты не показываешь.
— Зачем?
— Не знаю.
— Вот и я не знаю.
Он посмотрел на экран.
Там был комментарий:
Она специально выбрала проект, который финансируют Орловы. Хотела подобраться к сыну.
— Когда ты подала заявку на грант? — спросил Тимур.
— В июне.
— До поступления?
— Да.
— Ты знала меня?
— Нет.
— Значит, обвинение легко опровергается.
— Люди не проверят дату.
— Добавь в выпуск.
— Это будет выглядеть как оправдание.
— Ты всё время боишься выглядеть слабой.
Я резко повернулась.
— Я не боюсь.
— Боишься.
— Не решай за меня.
— Ты сказала, что не хочешь оправдываться, хотя информация может тебя защитить.
— Потому что оправдываются виноватые.
— Нет. Оправдываются обвинённые.
Я молчала.
Тимур продолжил:
— Ты думаешь, если покажешь, что тебе больно или страшно, они победят.
— А ты специалист?
— Нет.
— Тогда не анализируй.
— Хорошо.
Он замолчал.
Не демонстративно.
Просто перестал говорить.
Я смотрела на экран.
Через минуту мне стало невыносимо тихо.
— Я действительно боюсь потерять грант, — сказала я.
Тимур не повернулся сразу.
— Знаю.
— Откуда?
— Видел тебя после звонка.
— Это не значит…
— Ты открыла банковское приложение.
Я посмотрела на него.
— Ты следил за экраном?
— Нет. Увидел цвет и сумму.
— Какую?
— Около десяти тысяч.
Мне захотелось провалиться под пол.
— Ты не имел права смотреть.
— Я не смотрел специально.
— Но запомнил.
— Да.
— Зачем?
— Не знаю.
Он снова был честен там, где мог соврать.
Это пугало.
— Для тебя десять тысяч ничего не значат, — сказала я.
— Значат.
— Сколько ты вчера потратил на ужин?
— Не знаю.
— Вот.
— Это не значит, что я не понимаю сумму.
— Не понимаешь.
— Тогда объясни.
Я рассмеялась.
— Ты хочешь, чтобы я рассказала, как живут люди без миллионов?
— Хочу понять, почему грант так важен.
— Потому что без него мне придётся работать больше.
— Сколько сейчас?
— Четыре смены.
— В неделю?
— Да.
— И учёба.
— Представь себе.
— Ты ещё работаешь в лаборатории.
— За это и получаю грант.
— Сколько часов спишь?
— Не твоё дело.
— Я видел в библиотеке.
— Один раз.
— И сегодня ты выглядишь…
— Не заканчивай.
Он кивнул.
Я не собиралась рассказывать больше.
Но слова уже начали выходить.
Возможно, потому что он не перебивал.
— Мама одна, — сказала я. — Отец ушёл давно. У неё зарплата меньше моего гранта и стипендии вместе. Я поступила на бюджет, но это не делает жизнь бесплатной. Общежитие, еда, транспорт, техника. Мне нужен проект, чтобы не просить у неё.
Тимур смотрел на меня спокойно.
Не с жалостью.
Это было важно.
— Она просит у тебя? — спросил он.
— Никогда.
— Но ты отправляешь.
— Иногда.
— Сейчас?
— Труба потекла.
Он чуть нахмурился.
— Сколько нужно?
Я сразу встала.
— Всё.
— Что?
— Разговор закончен.
— Я не предлагал деньги.
— Ты спросил сумму.
— Потому что хотел понять.
— Вот и понимай без цифр.
— Алиса, я не собирался…
— Именно собирался. Может, не прямо сейчас. Но через минуту ты бы сказал, что можешь помочь, что для тебя это мелочь и я ничего не буду должна.
— Возможно.
— Поэтому мы заканчиваем.
Тимур тоже поднялся.
— Хорошо.
— И забудь про баланс карты.
— Не смогу.
— Что?
— Ты хочешь, чтобы я соврал?
— Хочу, чтобы ты не использовал это.
— Не буду.
— Даже если ставка…
Он резко перебил:
— Я не буду использовать деньги против тебя.
Впервые за весь разговор голос стал жёстким.
— Никогда, — добавил Тимур. — Ни грант, ни твою мать, ни то, что увидел на экране.
Я смотрела на него.
— Почему должна верить?
— Не должна.
— Тогда что?
— Просто запомни, что я сказал.
Дверь открылась.
Женя вернулась с тремя стаканами кофе.
Она остановилась, увидев нас стоящими друг напротив друга.
— Я опять не вовремя?
— Вовремя, — сказала я.
Тимур взял куртку.
— Я ухожу.
— У нас ещё монтаж, — сказала Женя.
— Съёмку отменили.
— Подготовку нет.
Он посмотрел на меня.
Я могла сказать, что помощь не нужна.
Вместо этого произнесла:
— Оставайся.
Тимур не улыбнулся.
Просто снял куртку и вернулся к столу.
Мы работали до позднего вечера.
Без споров о ставке.
Без попыток выяснить, кто кого ненавидит.
Просматривали записи, отмечали временные коды, собирали данные по комментариям. Тимур связался с тренером и получил согласие на интервью. Женя нашла сервис для визуализации роста ставок. Я писала текст.
Иногда наши руки оказывались рядом на столе.
Он ни разу меня не коснулся.
Даже случайно.
Около десяти Женя ушла в аппаратную выгружать материалы.
Мы с Тимуром остались в студии.
Я читала вступление вслух:
— «Цифровая травля редко начинается с прямой угрозы. Чаще она выглядит как шутка, комментарий или безобидный интерес…»
— «Безобидный» лишнее, — сказал Тимур.
— Почему?
— Если интерес нарушает границу, он уже не безобидный.
Я посмотрела на него.
— Это ты сейчас придумал?
— После прошлого выпуска.
— Быстро учишься.
— Хороший преподаватель.
— Я не преподаватель.
— Тогда раздражитель.
— Подходит больше.
Он откинулся на стуле.
— Алиса.
— Что?
— Почему медиакоммуникации?
Я продолжала смотреть в текст.
— Люблю рассказывать истории.
— Ты пишешь?
— Иногда.
— Что?
— Неважно.
— Публиковала?
— Нет.
— Почему?
— Ты слишком много спрашиваешь.
— У нас перемирие.
— Оно не делает нас друзьями.
— Друзей я спрашиваю меньше.
Я подняла взгляд.
— Почему?
— Обычно и так знаю ответы.
— Очень самоуверенно.
— Возможно.
— А ты почему хоккей?
— Отец привёл.
— И ты остался из-за него?
— Вопреки.
— Он хотел, чтобы ты бросил?
— Хотел, чтобы это оставалось увлечением.
— Почему?
— Спорт плохо вписывался в планы семьи.
— Какие планы?
— Бизнес, образование за границей, работа в компании.
— А ты решил стать профессиональным игроком?
— Решил попробовать.
— Он финансирует команду, хотя против?
— Финансирует университет. Команда приносит рекламу.
— И тебе не противно пользоваться его деньгами?
Тимур подумал.
— Иногда.
— Но пользуешься.
— Да.
— Почему?
— Потому что отказ не сделает деньги чистыми. Только уберёт меня со льда.
Я запомнила фразу.
Не для статьи.
Для себя.
В этот момент погас свет.
Не полностью.
Студия провалилась в темноту, но мониторы продолжали гореть от резервного питания. Красные индикаторы на стойках мигнули.
— Что случилось? — спросила я.
— Автоматика, — ответил Тимур.
Из аппаратной выглянула Женя.
— Я ничего не трогала.
Через несколько секунд свет вернулся.
На основном мониторе появилось системное уведомление:
АВТОМАТИЧЕСКОЕ ВОССТАНОВЛЕНИЕ ЗАПИСИ.
— Какой записи? — спросила я.
Женя подошла к компьютеру.
— Камера была выключена.
Она открыла папку временных файлов.
Там лежал новый видеофайл.
Продолжительность — тридцать семь минут.
Начало совпадало с моментом, когда сотрудники безопасности ушли.
— Она записывала нас всё это время? — спросила я.
— Не камера. Система предпросмотра.
— Звук тоже?
Женя включила файл.
На экране мы с Тимуром сидели рядом у компьютера.
Был слышен наш разговор.
Про грант.
Про маму.
Про деньги на карте.
Про его обещание не использовать это против меня.
Я почувствовала, как кровь отливает от лица.
— Удали, — сказала я.
Женя уже нажимала клавиши.
— Подожди. Сначала нужно понять, почему запись сохранилась.
— Потом. Удали сейчас.
— Если это сбой, копия могла уйти на сервер.
— Какой сервер?
— Автоматическое резервирование.
Тимур подошёл ближе.
— Кто имеет доступ?
— Мы, куратор, системный администратор.
— И канал? — спросила я.
— Не должен.
Женя открыла журнал загрузок.
Файл уже синхронизировался.
— Я удалю локальную и серверную копии, — сказала она.
— Быстрее.
Она ввела пароль.
Система потребовала подтверждение администратора.
— У меня нет прав на полное удаление.
— Звони Ирине Валерьевне.
Женя набрала номер.
Куратор не отвечала.
Я смотрела на экран, где остановился кадр: я стояла перед Тимуром, а он говорил, что никогда не использует деньги против меня.
Это был личный разговор.
Первый за всю историю, в котором я сказала ему что-то настоящее.
И система сохранила его без нашего ведома.
Телефон завибрировал.
Я не хотела смотреть.
Но посмотрела.
Уведомление из «Исповедальни».
Новая публикация.
Видео длилось двенадцать секунд.
Тимур стоял напротив меня.
Его голос звучал отчётливо:
— Я не буду использовать деньги против тебя. Никогда. Ни грант, ни твою мать, ни то, что увидел на экране.
Дальше был мой вопрос:
— Почему должна верить?
И его ответ:
— Не должна. Просто запомни, что я сказал.
Видео обрывалось.
Над ним стояла подпись:
КАПИТАН УЖЕ ЗНАЕТ, СКОЛЬКО СТОИТ ЕЁ ДОВЕРИЕ.
Ниже появилась новая ставка:
До признания Морозовой осталось меньше недели?
Да — коэффициент 1,7.
Нет — коэффициент 2,4.
Я подняла голову.
Женя смотрела на телефон.
Тимур — на системный журнал.
На экране напротив одной строки мигала отметка:
Внешний доступ: 22:14.
Кто-то вошёл в сервер медиалаборатории за три минуты до публикации.
И впервые у нас появилось доказательство, что канал не просто получал сплетни.
Он наблюдал за нами изнутри.