Hic sunt dracones, или «Здесь водятся драконы», – так писали на морских картах еще в XVI и XVII столетиях, обозначая неизведанные водные просторы. Задолго до появления этих карт, уже во времена древних Месопотамии, Персии и Греции, бродили по свету – по тогдашней ойкумене – баснословные, как говорили наши предки, предания о диковинных существах, якобы населяющих дальние неведомые земли: о псиглавцах, о людях с единственным глазом на груди, о человекоподобных тварях с одной ногой, на той ноге беспрерывно скачущих…
На Руси такие предания тоже имелись. Русский книжник Ефросин Белозерский в сочинении «О человецех незнаемых» (середина XV века) сообщал о живущих «в восточной стороне» диковинных людях: одни будто бы кормят гостей собственными детьми: «А гость к ним откуда придет, они детей своих закалают на гостей, да тем кормят»; другие «месяц в воде лежат, на берег не вылезая», потому что на суше у них «тело трескается»; третьи «мохнаты до долу, а от пупа вверх – как и прочие человеци»; четвертые и подавно «умирают по зиме на два месяца… кого зима застанет, тот и сядет, а у него из носа вода изойдет, да вмерзнет в землю», но по весне оживают, «как солнце на лето вернется».
Земли, населенные такими существами, воображались как хранилища несметных сокровищ, на пути к которым нужно преодолеть множество преград и победить разнообразных чудесных стражей.
Да и земли ближние тоже таили в себе немало опасностей сверхъестественного толка. Чужая территория начиналась сразу за порогом дома, в лучшем случае – сразу за околицей: окрестный лес мыслился как дремучий и полный угроз, от хищных зверей до злонамеренных лесных духов, река воспринималась как вотчина водяного, в полях бесчинствовали полевики и русалки… Все эти «потусторонние» особенности окружающего мира исправно заносились нашими предками в их ментальные карты, и в коллективном воображении – собственно, в том наборе стародавних представлений о мире, который мы сегодня называем фольклором, – физическое пространство получало как бы «второе дно». Постепенно из этих представлений складывалась воображаемая география, дополнявшая географию реальную, а то ее и подменявшая.
Даже современный человек, рациональный, казалось бы, до кончиков ногтей, подвержен влиянию этих «фольклорных стереотипов». Если коротко, наши сегодняшние представления о лесе мало чем отличаются – во всяком случае, у большинства современников – от представлений предков.
Журналист и фольклорист-любитель Аполлон Коринфский в книге «Народная Русь» (1901) составил целую оду русскому лесу. «Лесное молчание исполнено шорохов безвестных. Оно помогает хоть одним глазом заглянуть в великую книгу природы, наглухо закрытую для всех не пытающихся припадать на грудь родной матери-земли. И вековечная печаль, и тихий свет радостей, и грозные вспышки стародавних обид, и тайны – несказанные тайны – все это слышится, внемлется сердцу в молчании родных лесов…» Автор писал о воззрениях «суеверных» крестьян своего времени, но многие и сегодня наверняка подпишутся под его словами.
Эти две географии, физическая и воображаемая, вполне уживались друг с другом. К примеру, русский купец хорошо знал, сколько дней пути займет дорога с севера, пусть будет с берегов Онежского озера, до Великого Новгорода, каковы дорожные ориентиры и какие населенные пункты встретятся по пути, как выглядят сам город и расположенное неподалеку озеро Ильмень. Но когда он слушал былину о приключениях Садко – а былины нередко пели на привалах, – ему рисовались уже совсем другой Новгород и другое озеро, «великое море Ильменское, без краев и бережочков».
Такое наложение двух образов друг на друга было привычным и ничуть не мешало повседневной деятельности. Одна ментальная карта нашего купца была фактической, а другая – фольклорной, и вместе они создавали цельный образ той или иной местности; по тому же принципу наше сознание продолжает работать и сегодня – в частности, Москва имеет добрый десяток «ипостасей» (столица России, мегаполис в европейской части страны, историческое владение полулегендарного боярина Степана Кучки, на землях которого позже возникла вотчина князя Юрия Долгорукого среди «муромских лесов», и так далее), которые вместе составляют общий ментальный образ города и его окрестностей.