В чем состоит главная особенность новгородской культуры и главное ее отличие от культуры киевской? Таких особенностей по большому счету две, и они тесно связаны друг с другом.
Во-первых, приблизительно с середины XII века в Новгороде правили не князья, а местная знать; князей приглашали только для военных походов. Это обстоятельство получило свое отражение и в былинах: тот Новгород, о котором повествуется в песнях о Садко и Василии Буслаеве, не ведает княжеской власти.
Во-вторых, город располагался на пересечении сухопутных и водных торговых путей, следовательно, купцы – «гостиный люд», «богатеи новгородские» – были в Новгороде заметными людьми, и не случайно того же Садко одарили товарами, чтобы он занял достойное положение в обществе:
А я в кажну тоню[5] дам теперь по рыбине
Уж как перья золотые ведь.
А и получишь лавки во ряду да во гостином
С дорогими ведь товарами,
А и потом будешь ты купец Садко как новгородский,
А купец будешь богатый.
То есть новгородская культура – это культура вольного торгового города, поддерживавшего вдобавок достаточно тесные отношения с западными землями, где начинали складываться европейские нации, и с окрестными племенами, которые сообща именовались «чудью».
Такое взаимодействие подразумевало среди прочего довольно глубокие познания в географии, поэтому в новгородских былинах по сравнению с былинами киевскими гораздо меньше географических условностей; если киевские былины не различают порой даже «Корелу проклятую» и «Индею богатую», как в песне о Дюке Степановиче, то былинам новгородским свойственны куда более конкретные представления о ближних и дальних землях. Да, эти былины знают и горы Сорочинские, например, но еще им известны, как в былинах о Василии Буслаеве, Ерусалим-град и Ердан-река (соответственно, Иерусалим и Иордан), а уж путь вниз по Волхову от Ильменя до Ладоги и далее «во шведы», как ходили купцы, и вовсе описывается чуть ли не верста за верстой.
Тот же Садко
Поехал… да по Волхову,
А и со Волхова он во Ладожско,
А со Ладожского выплывал да во Неву-реку,
А й как со Невы-реки как выехал на сине море.
Эта географическая точность, кстати, сближает новгородские былины с историческими песнями, потому-то отдельные исследователи еще в XIX столетии утверждали, что именно при изучении новгородских былин в первую очередь уместны рассуждения о достоверности событий, в них изложенных, – дескать, именно такие былины «описывают языком метафор» историческую действительность. Не будем в очередной раз опровергать эту буквалистскую точку зрения – сегодня ее мало кто придерживается.
В былинной географии новгородского цикла многое связано с водоемами – это в первую очередь озеро Ильмень и река Волхов, а также Ладожское озеро, реки Ловать, Нева, Волга и другие; по этим рекам сплавлялись местные купцы и ушкуйники (фактически – речные пираты), так что их присутствие в былинах вполне объяснимо. При всем том водоемы одушевляются и мифологизируются: так, озеро Ильмень становится «братом славным» Волги-реки или «дядюшкой Ильменем», Садко называет озеро «батюшко», а река Волхов в некоторых былинах оказывается девушкой – той самой подводной царевной, благодаря женитьбе на которой Садко сумел вырваться на сушу.
Еще новгородские былины знают Хвалынское (или Волынское) море, за которым лежат чужие земли – Ерусалим-град (Иерусалим), где побывала «буйная головушка» новгородского богатыря-анархиста Василия Буслаева, и непонятный город Леденец. Скорее всего, Хвалынское море – это море Каспийское или Черное, ибо «за Хвалынью» находится, по былинам, легендарный Царьград-Константинополь. А город Леденец – возможно, старинный Гледен на реке Сухоне, напротив нынешнего Великого Устюга в Вологодской области: новгородцы знали этот город, основанный суздальцами и потому «чужой» для Новгорода, ходили на него военными походами, «пожгоша и многие волости повоеваша», как сказано в летописях, но сам Гледен взять не смогли.
В целом новгородская былинная география, с одной стороны, менее условна, чем киевская, и более детально проработана – во всяком случае, это верно для описания водоемов и водных путей. С другой же стороны, она выглядит значительно скуднее киевской, в ней почти нет «сверхъестественных» примет местности, подобных Смородине и калинову мосту, – можно вспомнить разве что дно озера Ильмень с белокаменными палатами, в которых довелось побывать гусляру и купцу Садко. Но она, столь же наглядно, как и география киевская, отражает образ мышления наших предков, которые понимали достоверность совсем иначе, нежели понимаем ее мы.