Из русских летописей и византийских хроник мы знаем, что в конце X века русичи в очередной раз воевали с корсунцами, то есть с византийцами. Киевский князь Святослав двинулся на Царьград-Константинополь и, как гласят летописи, подступил к городу вплотную, а уйти согласился лишь после богатого выкупа. Впрочем, на территории нынешней Болгарии, где разворачивались основные боевые действия, дела у русичей шли куда хуже, и Святослава в конце концов вынудили отступить в родные края. Было заключено перемирие, русичи ушли к устью Днепра, откуда они предполагали на ладьях подняться вверх по течению до Киева, преодолев волоком знаменитые днепровские пороги.

Но «боги воспротивились», как сказано в летописи, – Святослав был убежденным язычником – и княжескому войску пришлось зимовать на островке в устье реки. По весне русичи вновь двинулись было к Киеву, но у порогов их поджидали печенеги, и в схватке Святослав погиб.

Островок в устье Днепра звался Березань – скорее всего, это искаженное греческое «Борисфен» или тюркское «Бурюузень-ада». До того как отколоться от материковой части, остров был полуостровом, и на нем в античные времена располагалась греческая колония Борисфен. Позднее, уже как остров, Березань – в византийских хрониках остров Святого Евферия – служила вехой на торговом пути из варяг в греки: здесь останавливались купцы и разбивали лагерь воины, о чем свидетельствует, в частности, найденный археологами в начале XX века камень-надгробие с рунической надписью, поставленный неким Грани в честь своего погибшего товарища по оружию Карла. Не приходится сомневаться в том, что дружина князя Святослава на обратном пути в Киев из Болгарии действительно могла останавливаться на Березани – этот остров наверняка был хорошо знаком русам как промежуточная стоянка.

В русских былинах остров Березань тоже известен – как Дольский или Кодольский. В одном варианте былины о «заморском госте» Соловье Будимировиче тридцать иноземных кораблей приплывают

Волынское, или Хвалынское море – это море Каспийское, Кодольский остров – Березань, а лукоморье в данном случае – черноморское побережье в устье Днепра (о географии былин мы будем подробнее говорить в следующей главе).

Все это, безусловно, интересно, однако какое отношение имеет крохотный островок в днепровской дельте к воображаемой фольклорной географии? По мнению ряда ученых и энтузиастов-любителей, отношение самое непосредственное: они утверждают, что именно Березань, которую Александр Пушкин мог видеть с берега, путешествуя по окрестностям в своей южной ссылке в 1820–1824 годах, вдохновила поэта на образ острова Буяна из «Сказки о царе Салтане».

Пушкинская сказка давным-давно сделалась составной частью отечественного «культурного багажа», и в современной культуре остров Буян известен прежде всего по этому поэтическому тексту, но насколько оправданным выглядит прямое сопоставление сказочного образа с географическим объектом? Почему пустынная Березань, а не какой-то другой остров? Как она превратилась в Буян, если в той тетради, куда Пушкин записывал сказки, услышанные от няни, сказано без всяких уточнений, что герои просто высадились на безымянный остров? По рифмовке: «Море-океан – Салтан – Буян?» Пушкин сам придумал остров Буян или этот загадочный клочок суши посреди моря имеет свою фольклорную «генеалогию»? Будем разбираться.

Литературоведы считают, что Пушкин взял название «Буян» для своего сказочного острова, поначалу, как мы помним, безымянного, из лубочных сочинений, в частности из русских лубков о Бове-королевиче и Еруслане Лазаревиче. Эти лубки вплоть до середины XIX столетия пользовались безумной популярностью и составляли основной круг чтения грамотной городской детворы и грамотных крестьян. Издатели распространяли сказания о Бове и Еруслане в сотнях тысяч экземпляров. Для многих неграмотных людей эти сказания, перенесенные на лубочные листы с картинками, стали первыми прочитанными книжками и приохотили к чтению.

Пушкин в юности намеревался сочинить поэму «Бова», во вступлении к которой он писал:

Не бывал я греховодником!

Но вчера, в архивах рояся,

Отыскал я книжку славную,

Золотую, незабвенную,

Катехизис остроумия…

Прочитал, – и в восхищении

Про Бову пою царевича…

Повесть о Еруслане тоже была хорошо ему знакома. В этой повести витязь Росланей добывает волшебный меч из подвала на острове Буяне: «…за восточными горами есть Тихий океан, а на том океане остров Буян. На этом острове есть глухой подвал…, а в подвале этом хранится заколдованный меч-кладенец…» Обе повести послужили источником имен и названий для пушкинских сказок – Росланей стал Русланом, Бова – Гвидоном, а Салтан и Буян просто перенеслись в сказочные сюжеты в своем исходном виде, тем более что они удачно рифмовались.

Среди обилия фольклорных жанров наиболее архаическими по своему происхождению признаются в этнографии и фольклористике заговоры – «магические» просьбы об исцелении, защите и помощи, обращенные к неким сверхъестественным силам. Если сравнить фольклор в целом со сложно устроенным живым организмом, то заговоры, предполагающие магическое воздействие на окружающий мир и потому близкие к мифологическому мышлению, будут его кровеносной системой, которая «разносит» древние образы по остальным жанрам.

Поэтому в поисках возможного «прототипа» пушкинского Буяна обратимся непосредственно к русским заговорам, пропуская былины и сказки, сочинения заведомо более поздние и менее, скажем так, мифологические.