В моей жизни бывают дни, когда она кажется золотой легендой, усыпанной драгоценными камнями, пышным цветочным полем, сияющим утром, наполненным любовью и счастьем, увенчивающими каждый час; когда я не нахожу слов, чтобы выразить охватывающие меня экстаз и радость жизни; когда идея моей школы кажется проблеском гениальности или когда я действительно верю, что, хотя и нематериально, школа – это большой успех; когда мое Искусство – воскресение. Но бывают и другие дни, когда, оглядываясь на свою жизнь, я наполняюсь лишь сильным отвращением и чувством абсолютной пустоты. Прошлое кажется чередой катастроф, будущее – неким бедствием, а моя школа – галлюцинацией, рожденной мозгом безумца.

В чем истина человеческой жизни и кто сможет ее найти? Сам Бог был бы озадачен. Среди всех этих страданий и наслаждений, этой грязи и этой сияющей чистоты, этого плотского тела, охваченного адским огнем, и этого же тела, освещенного героизмом и красотой, – где же истина? Бог знает, или черт знает – но, подозреваю, и тот и другой озадачены одинаково.

Итак, в некоторые дни, подчиненные воображению, мой разум подобен витражу, сквозь который я вижу прекрасные и фантастические красоты – изумительные формы и богатейшие цвета, а в другие дни передо мной лишь тусклые серые окна, за которыми унылая серая куча хлама, называемая Жизнью.

Если бы мы только могли погрузиться в себя и извлечь мысль, как ныряльщик извлекает жемчужины – драгоценные жемчужины из закрытых устриц тишины в глубинах нашего подсознания!]

После долгой борьбы за существование школы я, со стесненным сердцем, одинокая и потерявшая надежду на будущее, решила вернуться в Париж, чтобы там попытаться достать средства путем продажи моего имущества. Мэри вернулась из Европы и вызвала меня но телефону из гостиницы «Бильтмор». Я описала ей мое положение, и она ответила: «Завтра уезжает мой большой друг, Гордон Сельфридж. Если я его попрошу, он, наверное, купит вам билет».

Я была так утомлена борьбой и разочарованиями, постигшими меня в Америке, что с радостью согласилась на это предложение и на следующее утро покинула Нью-Йорк. Но меня преследовало несчастье, и в первый же вечер, гуляя по палубе парохода, где все огни из-за войны были потушены, я упала в люк глубиной в пятнадцать футов и довольно серьезно разбилась. Гордон Сельфридж очень галантно предоставил в мое распоряжение на все путешествие свою каюту и самого себя и был во всех отношениях добр и очарователен. Я ему напомнила свою первую встречу с ним двадцать лет тому назад, когда голодная девочка явилась к нему просить в кредит платье для выступления.

Таким было мое первое знакомство с этим решительным человеком. Меня поразило, насколько у меня взгляд на жизнь отличается от взгляда тех художников и мечтателей, которых я знала, словно он принадлежал к другому полу; вероятно, все мои любовники были с женственными наклонностями. Я всегда вращалась в обществе людей более или менее неврастеничных, то чрезмерно мрачных, то под влиянием вина возбужденных неестественной радостью, в то время как Сельфридж отличался необыкновенно ровным и веселым настроением, что меня очень удивляло, потому что он никогда не притрагивался к вину, а я никогда не могла понять, как можно находить жизнь саму по себе приятным явлением. Я всегда считала, что будущее сулит только эфемерные радости, вызванные любовью или искусством, а этот человек находил счастье в самом жизненном процессе.

Я приехала в Лондон все еще больная после своего падения. У меня не было денег для поездки в Париж, я сняла поэтому квартиру на улице Дьюк и послала телеграммы многим друзьям в Париже, на которые не получила ответов – вероятно, вследствие военного положения. Я провела без денег несколько страшных и мрачных недель в этой унылой квартире. Одинокая и больная, я сидела по ночам у темного окна, вспоминая свою закрытую школу, думая о том, что война никогда не кончится, и следя за налетами аэропланов в надежде, что бомба избавит меня от затруднений. Самоубийство заманчиво. Я часто о нем думала, но меня всегда что-то удерживало. Я думаю, что, если бы яд продавался в аптеках так же свободно, как противоядие, интеллигенция всего мира в один прекрасный день исчезла бы с лица земли.

В отчаянии я телеграфировала Лоэнгрину, но не получила ответа. Импресарио устроил несколько гастролей для моих учениц, собиравшихся делать карьеру в Америке. Впоследствии они выступали в качестве танцовщиц Айседоры Дункан, но я не получала никакого дохода от этих спектаклей и вскоре очутилась в отчаянном положении. Случайно я познакомилась с одним милым французским дипломатом, который сжалился надо мной и повез меня в Париж. Там я поселилась в Палэ д’Орсэ и обратилась за необходимыми средствами к ростовщикам.

Каждое утро в пять часов нас будил громкий гул разрыва снаряда «Большой Берты» – подходящее начало для мрачного дня, полного грозных вестей с фронта. Смерть, кровопролитие и человеческая бойня отравляли дни, а по ночам все со страхом ждали налета неприятельских аэропланов. Единственным отрадным воспоминанием этого времени является встреча со знаменитым пианистом Гарросом в доме наших общих друзей, где он играл Шопена, а я танцевала. Он меня проводил пешком домой из Пасси до Кэ д’Орсэ. Мы шли во время воздушного налета и следили за аэропланами, что не помешало мне танцевать для своего спутника на площади Согласия. Он сидел на краю фонтана, аплодируя мне, и падавшие невдалеке от нас ракеты освещали его грустные темные глаза. В ту ночь он мне признался, что мечтает о смерти и ищет ее. Спустя короткое время ангел смерти действительно унес его далеко, далеко от этой жизни, которой он не любил.

Дни проходили уныло и монотонно. Я с радостью стала бы сестрой милосердия, но понимала бесполезность прибавить лишнего человека к длинной очереди желавших ухаживать за ранеными. Поэтому я решила вернуться к искусству, хотя на сердце лежала такая тяжесть, что, казалось, ноги не выдержат ее. У Вагнера есть песня, которую я люблю, «Ангел», и в ней говорится о душе, поверженной в полное горе и уныние, к которой является ангел света. Такой светлый ангел пришел ко мне в те мрачные дни в образе Вальтера Руммеля, пианиста, введенного в мой дом одним из моих друзей. Увидев его, я подумала, что это молодой Лист, вышедший из рамы портрета. Он был высок, строен, с каштановым локоном, ниспадавшим на лоб, и с глазами, похожими на глубокие, ослепительно сверкающие колодцы. Я слушала его игру и назвала своим Архангелом. Мы работали в фойе театра, которое Режан любезно предоставила в мое распоряжение. [Под грохот «Большой Берты» и отголоски военных новостей он играл мне «Мысли о Боге в пустыне» Листа – святой Франциск, проповедующий птицам, – а я сочиняла новые танцы, вдохновленные его игрой, – танцы, полные молитвы, нежности и света, и мой дух снова ожил, влекомый небесными мелодиями, которые пели под его пальцами. Это было начало самой святой и неземной любви в моей жизни.

Никто никогда не играл Листа так, как мой Архангел, потому что он имел силу прозрения. Он видел за пределами партитуры, что на самом деле означает безумие, и это безумие ежедневно общаться с ангелами.

Он был воплощением кротости и нежности, и все же страсть сжигала его. Он играл с негармоническим неистовством. Собственные нервы пожирали его изнутри, душа бунтовала. Он не поддавался страсти с непосредственным пылом юности, но, напротив, его отвращение к ней было столь же очевидным, как и непреодолимость чувства, овладевшего им. Он был подобен танцующему святому на жаровне с раскаленными углями. Любить такого человека так же опасно, как и трудно. Отвращение к любви легко может превратиться в ненависть к агрессору.

Как странно и ужасно приближаться к человеку сквозь оболочку плоти и находить в нем душу – сквозь ее оболочку плоти, чтобы найти наслаждение, ощущение, иллюзию. Ах! Прежде всего – иллюзию того, что люди называют Счастьем – сквозь оболочку плоти, сквозь видимость, иллюзию – то, что люди называют Любовью.]

Читатель не должен забывать, что эти записки обнимают целый ряд лет и что когда меня охватывала новая любовь к простому смертному, ангелу или демону, – безразлично, я верила, что это единственный, которого я так долго ждала, и что эта любовь окончательно меня возродит. Но, вероятно, любовь всегда порождает такую уверенность. Каждое увлечение моей жизни могло бы послужить темой для романа, который бы имел хороший конец и продолжался бы вечно, как кинематографическая лента со счастливым исходом!

[Чудо Любви в разнообразии тем и тональностей, в которых она может быть исполнена, и любовь одного мужчины, в сравнении с любовью другого может звучать настолько же по-иному, насколько по-разному звучат музыка Бетховена и музыка Пуччини. И инструмент, вторящий этим музыкантам, – это Женщина. Я полагаю, что женщина, знавшая только одного мужчину, подобна человеку, который слышал лишь одного композитора.]

Летом мы стали искать тихого уединения на юге. Около порта Сен-Жан на мысе Феррато мы поселились в малонаселенной гостинице и устроили ателье в пустом гараже, где целый день и вечер мой друг играл божественные мелодии, а я танцевала. Счастливое время настало для меня, время, озаренное присутствием моего Архангела, полное музыки и в непосредственной близости от моря. Это походило на мечты католиков о жизни в раю после смерти. Жизнь – маятник: чем глубже страдание, тем сильнее счастье; безумная печаль сменяется еще более безумным порывом радости. Изредка мы покидали наше убежище, чтобы дать благотворительный спектакль в пользу обездоленных или концерт для раненых, но большей частью оставались одни, и через музыку и любовь, через любовь и музыку моя душа возносилась к высшему блаженству. В соседней вилле жил почтенный священник со своей сестрой, г-жой Жиральди; сам он когда-то был миссионером в Южной Африке. Они были нашими единственными друзьями, и я часто им танцевала под вдохновенную и возвышенную музыку Листа. К концу лета мы нашли ателье в Ницце и, когда было заключено перемирие, переехали в Париж.

Война кончилась. Мы наблюдали шествие в честь победы под Триумфальной аркой и кричали: «Мир спасен!» Мы все на время стали поэтами, но – увы! – подобно тому как поэт очнулся от своих грез, чтобы искать хлеба с сыром для возлюбленной, так и мир пришел в себя и погрузился в коммерческие расчеты.

Мой Архангел взял меня под руку и повел к «Бельвю». Дом разваливался, но все-таки, подумали мы, почему не привести его в порядок? И провели несколько месяцев в бесплодной погоне за средствами для осуществления этой невозможной затеи. Наконец мы убедились, что это невыполнимо, и согласились на предложение французского правительства, которое хотело купить дом, считая, что он подходит для фабрики удушливых газов в предвидении будущей войны. Я уже видела превращение моего «Дионисиона» в госпиталь и теперь должна была примириться с мыслью, что он станет орудием подготовки будущих войн. Потеря «Бельвю» была для меня большим ударом…

[Когда сделка наконец была заключена, а деньги поступили в банк, я купила дом на улице Помп, где прежде располагался Бетховенский зал, и устроила там свое ателье.

Мой Архангел обладал очень тонким чувством сострадания. Казалось, он переживал всю скорбь, под гнетом которой так тяжко было моему сердцу и которая часто была причиной бессонных ночей и слез. В такие часы он смотрел на меня такими сострадательными, такими светящимися глазами, что моя душа обретала утешение.

В новой студии два наши искусства чудесным образом слились воедино, а мой танец под его влиянием стал более воздушным и бесплотным. Он первый приобщил меня к пониманию всей глубины духовного смысла произведений Ференца Листа, из музыки которого мы составили целый концерт. В тихой музыкальной комнате Бетховенского зала я также начала изучать движение и свет нескольких великолепных фресок, которые хотела воплотить в «Парсифале».

Там мы проводили блаженные часы, наши слившиеся в одно целое души возносились таинственной силой, которая овладела нами. Часто, когда я танцевала, а он играл, когда я воздымала руки и моя душа возносилась над телом в долгом полете серебряных звуков Грааля, казалось, будто мы создали духовную сущность, совершенно отличную от нас самих, и, по мере того как звук и жест возносились к Бесконечности, свыше раздавался другой ответ.

Я верю, что благодаря психической силе этого музыкального момента, когда наши два духа были так созвучны священной энергии любви, мы находились на грани иного мира. Наши зрители ощущали мощь этой объединенной силы, и часто в театре воцарялся странный психоз, какого я раньше не знала. Если бы мы с моим Архангелом продолжили эти исследования, я не сомневаюсь, что мы могли бы прийти к спонтанному созданию движений такой духовной силы, что они принесли бы человечеству новое откровение. Как жаль, что земной страсти суждено было положить конец этому святому стремлению к высшей красоте. Ибо как в любой легенде, где человек никогда не бывает полностью доволен и всегда откроет дверь злой ведьме, которая приносит всевозможные неприятности, так и я, вместо того чтобы довольствоваться стремлением к обретенному счастью, ] я снова загорелась желанием приняться за создание школы и с этой целью телеграфировала своим ученицам в Америку. По приезде их я собрала вокруг себя нескольких верных друзей и сказала: «Поедем все вместе в Афины, полюбуемся на Акрополь и подумаем, нельзя ли основать школу в Греции». Как извращают человеческие побуждения! В 1927 году один журналист писал об этой поездке в «The New Yorker»: «Ее экстравагантность не знала пределов. Она повезла съехавшихся к ней гостей сперва в Венецию, а затем в Афины».

Горе мне! Приехали мои ученицы, молодые, хорошенькие и преуспевающие. Мой Архангел взглянул на них и пал – пал к ногам одной из них. Как описать путешествие, ставшее для меня Голгофой любви? Я увидела зарождающуюся симпатию впервые в гостинице на Лидс, где мы провели несколько недель, убедилась в ней на пароходе, направлявшемся в Грецию, и эта уверенность в конце концов мне навсегда отравила счастье любоваться Акрополем при лунном свете – вот отдельные этапы этой Голгофы любви.

В Афинах все, казалось, благоприятствовало существованию школы. Благодаря любезности Венизелоса в мое распоряжение был отдан «Запион». Там я устроила ателье и каждое утро работала со своими ученицами, пытаясь их вдохновить на создание танцев, достойных Акрополя. Мой план был подготовить тысячу детей для участия в грандиозных празднествах в честь Диониса на стадионе.

Мы ежедневно отправлялись в Акрополь, и, вспоминая свое первое посещение его в 1904 году, я глубоко волновалась при виде юных тел моих учениц, осуществлявших своими танцами часть моей мечты, взлелеянной шестнадцать лет тому назад. Теперь все словно предвещало возможность устройства школы в Афинах, теперь, когда война была счастливо закончена. Ученицы, приехавшие из Америки с некоторыми неприятными мне привычками и манерами, быстро освободились от них под влиянием голубого неба Афин, вдохновляющих гор и моря и великого искусства.

[По прибытии из Америки мои ученицы неприятно удивили меня некоторой аффектацией и маньеризмом, однако скоро растеряли их под сияющим небом Афин под влиянием вдохновения от великолепных видов гор, моря и великого искусства.

Художник Эдвард Штайхен, один из наших товарищей, создал множество прекрасных картин на Акрополе и в театре Диониса, которые смутно предвещали великолепное произведение, которое я мечтала создать в Греции.

Мы обнаружили Копанос в руинах, населенных пастухами со стадами горных коз, но, ничуть этим не смутившись, я решила как можно быстрее расчистить участок и перестроить дом. Работа началась немедленно. Накопившийся за годы мусор был убран, и молодой архитектор взялся за установку дверей, окон и крыши. Мы постелили танцевальный ковер в гостиной с высокими потолками и внесли рояль. Каждый вечер, с видом на великолепный закат за Акрополем, рассеивающий мягкие пурпурные и золотистые лучи над морем, мой Архангел играл нам великолепную и вдохновляющую музыку – Баха, Бетховена, Вагнера, Листа. В ночной прохладе мы все опоясывали лоб венками из прекрасных белых цветов жасмина, которые афинские юноши продают на улицах, и спускались в Фалерон поужинать у моря.

Мой Архангел среди этой толпы девушек, увенчанных цветами, напоминал Парсифаля в саду Кундри, однако я начала замечать новое выражение в его глазах, которое говорило скорее о земном, чем о небесном. Наша любовь виделась мне столь сильной в своей интеллектуальной и духовной стойкости, что прошло некоторое время, прежде чем до меня дошла истина: его сияющие крылья превратились в две пылкие руки, способные обнять и удержать тело дриады. Весь мой опыт не помог мне, и это стало для меня ужасным потрясением. С тех пор мною овладела тревожная, страшная боль, и помимо моей воли я стала наблюдать за признаками их растущей любви с чувством, которое, к моему ужасу, иногда пробуждало во мне демона, пылающего жаждой убийства.]

Однажды вечером, при заходе солнца, когда мой Архангел, все более и более принимавший человеческий облик, заканчивал марш из «Гибели богов» и последние аккорды замирали в воздухе, точно растворяясь в огненных лучах, откликались эхом на Гиметтусе и тонули в море, я внезапно подметила встречу двух взоров, одинаково горевших в огненном закате. Меня охватил такой бурный порыв ярости, что я испугалась. Я ушла из дому и всю ночь бродила по холмам Гиметтуса во власти безумного отчаяния. Конечно, и прежде в моей жизни меня посещала ревность, чудовище с зелеными глазами, клыки которого причиняют такую нестерпимую боль, но никогда еще мною не обуревала такая бешеная страсть, как в этот раз. Я любила и в то же время ненавидела их обоих. Теперь я понимала тех несчастных, которые убивают возлюбленного, толкаемые на преступление невыразимыми муками ревности. Больше того, я им сочувствовала. Чтобы избежать такой беды, я повела небольшую группу своих учениц и своего друга Эдуарда Штейхена по замечательной дороге мимо древних Фив в Халкис, где увидела те самые золотые пески, на которых, по преданию, танцевали девушки Эвбеи в честь рокового брака Ифигении.

Но с той поры все величие Эллады не могло вытеснить из моей души огненного демона, который мною овладел, беспрестанно вызывая в моем уме образы влюбленных, оставшихся в Афинах, грыз мои внутренности и разъедал мозг, точно кислота. Когда мы возвращались, вид их обоих, сиявших молодостью и взаимным влечением, на длинной террасе, тянувшейся перед окнами наших спален, довершил мое горе. Теперь я не понимаю такого наваждения, но тогда оно опутало меня, словно сетями, и от него нельзя было освободиться, как нельзя предотвратить скарлатину или оспу. И все-таки я продолжала заниматься с ученицами и строить планы создания школы в Афинах, планы, которым все как будто улыбалось. Венизелос очень им покровительствовал, а афинское население восторженно приветствовало.

Однажды мы получили приглашение на большую манифестацию в честь молодого короля и Венизелоса, которая состоялась в Стадионе. Пятьдесят тысяч человек приняли участие в этом торжестве, так же как и все греческое духовенство без исключения. Молодой король и Венизелос при своем появлении в Стадионе были встречены бурными овациями. Шествие патриархов в их шитых золотом негнущихся парчовых одеждах, ослепительно сверкавших на солнце, было поразительным по красоте зрелищем.

Когда я вошла в Стадион, задрапированная нежными складками пеплума и сопровождаемая группой оживших статуэток Танагра, ко мне приблизился приветливый Константин Мелас и поднес мне лавровый венок, говоря:

– Вы, Асейдора, приносите нам бессмертную красоту Фидия и возрождаете век величия Эллады.

– Помогите же мне обучить тысячу танцовщиц, чтобы они своими дивными плясками в Стадионе привлекли сюда весь мир и вызвали бы всеобщее удивление и восторг, – отвечала я.

Сказав эти слова, я заметила, что Архангел восхищенно держит свою любимицу за руку, и на мгновение успокоилась.

«Что значат мелкие страсти по сравнению с моими великими грезами!» – думала я и озаряла их светом любви и прощения. Но в ту же ночь, увидев в лунном свете их прильнувшие друг к другу силуэты, я опять стала жертвой жалкого человеческого чувства и так была им потрясена, что, как зверь, ушла и бродила целую ночь. Долго я просидела на скале Парфенона, думая повторить гибельный прыжок Сафо.

Нельзя словами описать мучительную страсть, которая меня пожирала, и нежная красота окружавшей меня природы только усиливала мои страдания. Казалось, из положения не было выхода. Разве возможно было допустить, чтобы земная страсть разбила бессмертные планы великой совместной музыкальной работы? С другой стороны, я не могла прогнать мою ученицу из школы, где она получила воспитание, а наблюдать за их растущей с каждым днем любовью, не выказывая своего горя, казалось мне невыносимым. Я попала в тупик. Оставалось одно – отрешиться от всего этого и подняться на духовные высоты… Однако, несмотря на мое отчаяние, аппетит у меня под влиянием постоянной гимнастики танца, продолжительных горных прогулок и ежедневного купания в море был отличный, и я с трудом могла побороть земные желания.

Так я и жила, стараясь учить своих девочек красоте, спокойствию, философии и гармонии, в то время как сама извивалась в тисках смертельной муки. Я не знаю, чем разрешить такое положение вещей. Все, что мне оставалось, – это прикрыться щитом преувеличенной веселости и пытаться потопить свои страдания в дурманящих греческих винах по вечерам, за ужином у моря. Конечно, существовали и более благородные пути, но я не была в состоянии их отыскать. Спас положение укус злобной обезьяны, укус, который оказался роковым для молодого короля.

Несколько дней он находился между жизнью и смертью, а затем пришла весть о его кончине, которая вызвала такие народные волнение, что Венизелосу и его партии пришлось отказаться от власти. Нам тоже пришлось уехать, так как мы приехали в Грецию в качестве гостей павшего министра и таким образом стали жертвами политических осложнений. Все деньги, истраченные на перестройку Копаноса и оборудование ателье, оказались потерянными. Мы вынуждены были отказаться от мечты создать школу в Греции и сесть на пароход, чтобы ехать через Италию во Францию.

Какие странные мучительные воспоминания остались у меня от этого последнего посещения Афин в 1920 году, от возвращения в Париж, от непрекращающихся мук, от последнего прощания и отъезда Архангела и от расставания с моей ученицей, тоже покинувшей меня навсегда. Оказалось, что, хотя жертвой этих событий была я, ученица моя думала обратное и горько упрекала меня за мои чувства и отсутствие смирения.

Когда наконец я осталась одна в доме на Рю-де-ла-Помп с Бетховенским залом, приготовленным для музыкальной работы моего Архангела, мое отчаяние не могло быть выражено словами. Я не могла выносить вида дома, в котором была так счастлива, и меня тянуло бежать от него и скрыться от мира, так как в ту минуту я верила, что мир и любовь для меня больше не существуют. Как часто в жизни приходишь к этому заключению! Но если бы мы знали, что лежит за первым холмом жизни, нам стала бы видна цветущая долина полного счастья. Особенно возмущает меня вывод многих женщин, которые считают, что после сорокалетнего возраста любовь несовместима с достоинством человека. Ах, какая это ошибка!

[Как таинственно ощущать жизнь тела на протяжении всего этого странного путешествия по земле. Сперва робкое, съеживающееся, хрупкое тело юной девушки, которой я была, и превратилось в выносливое тело амазонки. Затем увитая виноградными лозами вакханка, пропитанная вином, мягко и неудержимо падающая, опрокинутая прыжком сатира, и растущая, расширяющаяся; набухание и увеличение нежной, чувственной плоти; груди, ставшие столь чувствительными к малейшему любовному порыву, что распространяют прилив удовольствия по всей нервной системе; любовь, полностью распустившаяся, подобно розе, чьи плотские лепестки с силой обхватывают свою добычу. Я живу в своем теле, как дух в облаке – облаке розового огня и сладострастного отклика.

Какой вздор вечно петь лишь о Любви и Весне. Краски осени более великолепны, более разнообразны, а радости осени в тысячу раз более могущественны, ужасны, прекрасны. Как мне жаль тех бедных женщин, чьи бледные, узкие воззрения лишают их великолепного и щедрого дара Осенней Любви. Такова была моя бедная мать, и этот нелепый предрассудок обрек ее тело на старение и болезни в те годы, когда оно должно было быть самым великолепным, а ее изумительный мозг – на частичное разрушение. Я побывала робкой добычей, затем агрессивной вакханкой, но теперь я смыкаюсь над своим возлюбленным, как море над отважным пловцом, окружая, затягивая, кружа, окутывая его волнами облаков и огня.]

* * *

Весной 1921 года я получила телеграмму от советского правительства:

«Одно только русское правительство может вас понять. Приезжайте к нам; мы создадим вашу школу».

Откуда явилась ко мне эта весть? Из того места, которое Европа считала «преисподней», – от советского правительства в Москве. И, оглядев свой пустой дом, где не было ни Архангела, ни надежды, ни любви, я ответила:

– Да, я приеду в Россию и буду учить ваших детей, если вы мне дадите ателье и все нужное для работы.

Ответ был положительный, и в один прекрасный день я очутилась на пароходе, направлявшемся по Темзе из Лондона в Ревель, откуда я должна была ехать в Москву. Перед отъездом из Лондона я зашла к гадалке, которая сказала: «Вы едете в далекое путешествие. Вас ждут странные переживания, неприятности. Вы выйдете замуж…»

Но при слове «замуж» я прервала ее слова смехом. Я? Я всегда была против брака и никогда не выйду замуж. «Подождите, увидите», – возразила гадалка.

По пути в Россию я чувствовала то, что должна испытывать душа, уходящая после смерти в другой мир. Я думала, что навсегда расстаюсь с европейским укладом жизни. Я верила, что идеальное государство, каким оно представлялось Платону, Карлу Марксу и Ленину, чудом осуществилось на земле. Со всем жаром существа, отчаявшегося в попытках претворить в жизнь в Европе свои художественные видения, я готовилась ступить в идеальное царство коммунизма. Я не взяла с собой туалетов, так как в своем воображении должна была провести остаток жизни, одетая в красную фланелевую блузу среди товарищей, одинаково просто одетых и преисполненных братской любовью. По мере того как пароход уходил на север, я с жалостью и презрением вспоминала старые привычки и основы жизни буржуазной Европы, которую покидала. С этого времени я должна была стать товарищем среди товарищей и выполнять обширную работу для блага человечества. Прощайте, неравенство, несправедливость и жестокость старого мира, которые сделали создание моей школы невозможным.

Когда пароход наконец бросил якорь, сердце мое сильно забилось. Вот вновь созданный, прекрасный мир! Вот мир равенства, в котором осуществилась мечта, родившаяся в голове Будды, мечта, прозвучавшая в словах Христа, мечта, являвшаяся конечной целью всех великих художников, мечта, которую Ленин великим чудом воплотил в действительность… Я вступала в эту жизнь, чтобы мое существование и работа стали частью ее славных обетований.

Прощай, Старый Мир! Привет тебе, Мир Новый!