Глава 13. Варенье и надежда

Наступил сентябрь. В саду вовсю шла уборка яблок: урожай выдался на славу, ветви гнулись до земли под тяжестью крупных плодов. Дядюшка велел не мешкать, собрать все до первых заморозков, и теперь на кухне с утра до вечера кипела работа.

Я стояла у печи в фартуке, помешивая деревянной ложкой в медном тазу. Прасковья хлопотала рядом, раскладывая на столе чистые тряпицы. Евдокия пристроилась на лавке у окна: не помогать, а наблюдать, сложив руки на животе. Степка уже ушел, доставив все нужное: мешок с сахаром, корзину яблок и два лимона, которые Евдокия велела купить у заезжего купца.

— Такие деньги на ветер, барышня, — проворчала ключница, покосившись на желтые плоды. — Лимон — это ж дорого, а вкус один. Обычная кислота.

Я усмехнулась, не оборачиваясь.

— Попробуете мое варенье и измените мнение.

— Ой, барышня, да кто ж так яблоки для варенья режет? — ахнула Прасковья, заглядывая в миску, где лежали нарезанные мной ровные кубики. — Мы их на дольки резали, половинками. А у вас мелкота одна получится.

— Это будут цукаты, — ответила я, ссыпая кубики в кипящий сироп. — Прозрачные кусочки, как карамельки. Можно и к чаю отдельно подать, и в выпечку добавить. А мелкие они для того, чтобы сиропом пропитались быстрее и ровнее.

Прасковья с сомнением покачала головой, но спорить не стала. Помогала, подавала, что просила.

Сироп кипел, пузырился, оседая на яблоках золотистой глазурью. Прасковья ворчала, что сахару маловато, что варенье испортится, закиснет.

— Не испортится, — ответила я спокойно. — В яблоках много пектина, он сам загущает. И сахара хватит. Главное — не переварить.

— Пектина? — переспросила Прасковья, наморщив лоб. — Это что ж за зверь такой?

— Природное загустение, — пояснила я, помешивая. — Он в яблоках, в смородине, в крыжовнике. Поэтому из них варенье густое получается даже без лишнего сахара.

— Я из крыжовника на неделе варить собиралась, — вспомнила Прасковья.

— Можно добавить яблочное пюре при варке крыжовника, — посоветовала я. — Пектин из яблок загустит, и сахара уйдет меньше. И вкус свежее будет, не приторный.

Прасковья слушала, сомневаясь, но кивала. Евдокия, до того молчавшая, вдруг спросила:

— А вы откуда это знаете, барышня?

— Из книг, — ответила я коротко. — И по опыту.

Потом взяла лимоны. Прасковья охнула: «Да вы ж их целиком, барышня?» Я усмехнулась, натерла цедру на терке: тонкие золотистые стружки упали в ложку. Оставшиеся кубики сбрызнула соком, выжав половинку, чтобы не потемнели, пока ожидают своей очереди, а цедру отправила в таз.

Аромат разлился по кухне свежий, острый, необычный. Евдокия принюхалась, но промолчала, только бровь приподняла.

Я выловила один кубик ложкой. Он был прозрачный, янтарный, плотный. Остудила, протянула Прасковье.

— Попробуйте.

Она взяла пальцами, отправила в рот, и лицо ее изменилось: от скепсиса к удивлению.

— И вправду необычно, — сказала она тихо. — И дух какой... Свежий, что ли.

— При долгой варке теряются витамины и вкус, — объяснила я. — А так и полезно, и красиво.

Евдокия не выдержала, подошла, заглянула в таз. Я протянула ей ложечку. Она попробовала, помолчала, потом буркнула:

— Ну, может, и не зря лимоны купили.

Я улыбнулась, но ответить не успела: со двора донесся стук колес, голоса, ржание лошади.

Опять Шувалов. Некстати.

Выглянула в окно.

Экипаж Дмитрия.

Сердце екнуло, забилось чаще. Я невольно поправила рукой выбившуюся из косы прядь, но фартук снимать не стала: варенье еще не доварилось, да и Дмитрий уже видел меня в таком виде.

— Барышня, гость! — всплеснула руками Прасковья.

— Вижу, — ответила я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно.

Вскоре в доме послышались шаги. Дмитрий вошел в гостиную, но, видно, ему сказали, где я, потому что через минуту он появился на пороге кухни.

Остановился, улыбнулся. В пыльном дорожном сюртуке, загоревший, свежий. Я почувствовала, как краснею, но взяла себя в руки.

— Дмитрий Сергеевич, вы как раз вовремя, — сказала я, стараясь говорить ровно. — Хотите попробовать мое новое варенье?

Прасковья охнула, Евдокия кашлянула, но я не обратила внимания. Взяла чистую ложку, выловила из таза самый красивый прозрачный кубик с золотистой цедрой и протянула ему.

Он шагнул ближе, взял ложку, осторожно отправил в рот. Прожевал. Глаза его расширились: в них читалось удивление и неподдельный восторг.

— Никогда такого не ел, Катерина Петровна, — сказал он тихо. — Что это?

— Яблоки в сиропе с лимонной цедрой, — ответила я, улыбнувшись. — Старый рецепт.

«Старый» из моего века, но это я оставила при себе.

Он хотел что-то добавить, но я повернулась к Прасковье:

— Разлейте варенье в керамические горшочки, закройте пергаментом, завяжите. Хранить в прохладе.

Прасковья кивнула, засуетилась. Евдокия, уже с интересом поглядывая на таз, подошла помогать.

Я сняла фартук, повесила на гвоздь, еще раз провела рукой по волосам.

— Я пойду в сад, Дмитрий Сергеевич. Вы с дороги. Умоетесь, переоденетесь. После обед.

Он кивнул, и я вышла.

В саду было тихо. Я села на скамейку под старой яблоней, смотрела на дорожку, усыпанную лепестками. Ждала.

Сердце все еще колотилось где-то в горле.

Неужели приехал? После всех этих недель... после того письма...

Я вспомнила, как запечатывала конверт, как отдала его Глаше. Тогда казалось, что прошла целая вечность. А теперь он здесь, в двух шагах, моется после дороги, переодевается. И что я ему скажу? Что он скажет?

— Главное, не краснеть, как девчонка, — одернула я себя.

Но краснеть я все равно буду. Это уж точно.

Ветка яблони чуть слышно скрипнула. Где-то в кустах завозилась птица. Я смотрела на дверь дома, откуда он должен был появиться, и ждала.

Через некоторое время Дмитрий вышел: в чистом сюртуке, волосы еще влажные. Подошел, сел рядом.

Тишина. Не неловкая, а теплая, какая бывает, когда слова не нужны. Я смотрела на свои руки, сложенные на коленях, и чувствовала, как он смотрит на меня.

— Я получил ваше письмо, Катерина Петровна, — сказал он негромко. — И те строки в конце... Они дали мне надежду.

Я подняла глаза. Сердце колотилось где-то в горле, но я молчала. Он не требовал ответа.

Где-то в доме слышались голоса, звон посуды: Прасковья убирала на кухне, готовила к обеду.

Я улыбнулась.

— Дмитрий Сергеевич, — сказала я. — Мне нужно вам сказать...