Проснувшись однажды утром после беспокойного сна, электромонтер пятого разряда Евгений Русланович Тучкин обнаружил, что он у себя в постели превратился в женщину. Что это была за женщина, он сразу разобрать не мог и просто лежал, пытаясь удержать миг пребывания в другом теле – миг, который, как ему казалось, был остатком беспокойного сна. В этом сне тело ощущалось легче и интенсивнее, кожа внимательнее относилась к прилегающей поверхности одеяла и нижнего белья, мышцы ног, пресса и рук были упругими и содержали молодую энергию. Спина и голова не болели, суставы и конечности не ныли: вопреки обычному утреннему состоянию пятидесятилетнего мужчины, в них был мягкий тонус. Кроме того, присутствовало некоторое внутреннее ощущение женскости, загадочное и глубокое, его Евгений Русланович тоже с интересом в себе рассматривал.

Был выходной, и через прозрачную гардину солнце проникало в комнату, осторожно касаясь кровати. Евгений Русланович был в чудесном настроении, отчасти из-за своего полуэротического сна и текущего послесония, а отчасти потому, что выходной выпал на погожий день, стало быть, можно не сидеть дома, а покататься с Лёнькой на велосипедах вокруг озера, а потом вытащить из гаража мангал. Наташа, скорей всего, пойдет в кино с подругами, а Марина уйдет на маникюр. Но вечером все соберутся, возьмут складные стулья, и будет, что называется, пир горой.

Евгений Русланович еще немного полежал с прикрытыми глазами и стал подниматься, тихо, чтобы не разбудить жену. Певучее ощущение в теле оставалось, но, когда Евгений спустил ноги на паркет, он увидел, что это совсем не его ноги. Ни следа волос, тоньше раза в три, без проступающих вен, загорелые, цвета бронзы. С аккуратненькими напедикюренными ноготочками, без варикоза и шишек. Евгений сперва непроизвольно восхитился, но тут же впал в страх, пошевелил пальцами – шевелятся. Видимо, он еще спит. Он тряхнул головой, чтобы сбросить наваждение, и по лицу заструились светлые кудрявые волосы, заструились щекотно, как в детстве, когда он играл с мамой. Евгений с усилием зажмурил глаза и с усилием распахнул их, побил себя, или уже не себя, по щекам – инородное тело никуда не девалось. Руки тоже были будто бы не свои: они не били, а гладили.

«Хрень какая-то», – подумал про себя и подошел к зеркалу.

Зеркало, по моде нулевых, заменяло дверцу в шкафу-купе, поэтому предоставлялась возможность узреть себя в полный рост, и Евгений узрел, но не себя, а одну латиноамериканскую певицу. Он сначала не понял, что это за баба такая – аккуратный носик, круглые глазища с эффектом глубины, волосы светлые кучерявые, но в то же время струящиеся. Метиска. И главное, лицо известное очень, где же это… Шок от увиденного и непонятного длился. Евгений присвистнул, но вместо свиста вышел громкий шипящий звук.

– Женя, ты чего в такую рань? Ой.

Марина проснулась и фокусировала на нем заспанные глаза. А когда сфокусировала – спрыгнула с кровати.

– Так! А что это мы тут делаем в чужой спальне? А? Вы, собственно, кто такая? И почему на вас трусы и футболка моего мужа?! Евгений, ты где спрятался? А ну выходи, поговорим все втроем!

Марина стала наступать. У Евгения по коже побежали мурашки, он сам был не робкого десятка, но агрессия, излучаемая зверем, передается по воздуху, воздух перед схваткой вибрирует. Марина не понимала, что произошло, но уже обратилась в сплошной механизм атаки.

– Шлёндра! Путана! Я тебя сейчас, сучку такую…

– ¿No me reconoces? ¡Marina, soy yo, soy tu marido! – испанские слова стали вырываться у него изо рта. – ¡No sé cómo pasó! ¡Mierda! ¡Que soy Eugenio!

Евгений услышал свое мелодичное меццо-сопрано, стал откашливаться, чтоб вернуть хотя бы небольшой тембр и пару крепких русских выражений – безрезультатно. Вместо этого он злился и исторгал нежную испанскую брань.

Марина замерла.

– Сой Эухенио, карахо! Э-у-хэ-ни-о! Хэня, – он пытался как мог выговорить свое имя, но язык отказывался артикулировать ключевой «ж», вместо него выходил только харкающий «х». – Пута мадре, Иэ-вгу-эни. Иа Иевгени! О!

Марина смотрела на эти попытки с застывшей яростью, которая постепенно сменялась непониманием, затем – сомнением. У Марины было гладкое, круглое и доброе лицо пятидесятилетней женщины. Тучкину нравилось, что в Марине дивным образом сохранялась та девчонка, в которую он влюбился в училище, а кроме того, что за годы брака к ней приросла уверенная в себе, доминантная женщина. Эти две сущности в ней чередовались. Наконец Марина сказала:

– Женя! Так это ты… там? Но почему ты выглядишь как Шакира? Ёжкин-кошкин, и правда – Шакира!

Тучкин с облегчением вздохнул и закивал.

– Ya ne eznayu… – тщательно подбирая звуки, общие для испанского и русского, сказал он. В голове толпились иностранные фразеологизмы.

– Что же это такое! – всплеснула руками Марина и шумно выдохнула. Было видно, что на нее снизошло облегчение и что любую трансформацию мужа она примет с большей легкостью, нежели его измену. Поняв, что страшного не произошло, она захихикала: – Что же это такое! Неужели съел или выпил вчера чего-нибудь не того? Кошмар что творится. Дети, идите сюда скорее! Поглядите, в кого ваш папа превратился!

Тучкин с ужасом услышал слоновий топот детских ног в коридоре. Они жили в небольшой двушке на окраине Краснознаменска. Дом был старый, еще дореволюционной постройки, квартира досталась по очереди, от отца Марины. Тучкин ремонтировал квартиру по чуть-чуть все время, но с паркетом нельзя было ничего сделать, он был трухлявый, и каждый звук отзывался во всех концах дома. К этому уже привыкли. Первым в родительскую спальню ворвался семилетний Лёнька.

– Ого, вау! Пап, это реально ты? Ни фига себе! – Лёнька сразу стал щупать отца за его новые руки. – Ты как Мистик из «иксменов», да? Шейпшифтер? Перевертыш? Кем угодно можешь становиться?

За ним вошла заспанная Наташа. Она тут же закрыла глаза рукой, одновременно стыдясь и изображая фейспалм:

– Пап, фу! Какой отстой! Ты не мог превратиться в кого-нибудь непопсового? В Эми Уайнхаус там, или в Земфиру?![5] Шакира – сакс…

Подростки. Сложно их чем-то удивить, а тем более в позитивном ключе. Евгений хотел было возмутиться, сказать, что он не выбирал, а если бы выбирал, то стал бы Виктором Цоем или Костей Кинчевым, может быть Шварценеггером, но уж точно не бабой. Он действительно попытался, отчетливо представив всех их по очереди, но ни в Виктора Цоя, ни в Костю Кинчева, ни в Шварценеггера, ни даже в себя самого превратиться не смог. Вместо оправдания он выдал жалкий поток мурчащих скороговорок. Все засмеялись.

У Евгения к лицу прилила кровь: ему стало неловко за свое новое тело и за то, что дети с женой застали его в таком виде, и еще обидно, что вместо поддержки семья потешается над его горем. Вряд ли он покраснел снаружи, у метисок румянец еле заметен. Отодвинув всех, он пробежал в ванную и заперся там, чтобы сунуть голову под холодную воду и прийти в себя. Это не помогло, только длинные волосы неприятно потяжелели и теперь лезли в глаза.

– На, – вошла Марина, протягивая полотенце. – Обмотай вокруг головы, пойдем завтракать. И халат мой можешь взять. Шакира! – усмехнулась она.

Дети уселись за стол по бокам, сначала украдкой поглядывали на нового папу, но скоро по привычке уперлись в телик. Кухня была совсем крохотная, нужно было вставать каждый раз, чтобы пропустить кого-то глубже за стол. Про житие таких семей придумали поговорку «В тесноте, да не в обиде». Марина сварганила на всех омлет, и по ее лицу скользила ленивая озабоченность, мол, подурачились и будет, не останется же он так навсегда?

Наташа с боем отобрала у Лёньки пульт и переключила с мультиков на MTV. Там как раз шел клип Шакиры на песню «Hips don’t Lie», успевший за последние годы десять раз стать хитом и порядком всем надоесть. У Наташки в школе лет пять назад популярные девчонки ставили себе этот трек на полифонию, она поморщилась. Лёнька разинул рот. Шакира, точь-в-точь такая же, как у них на кухне, танцевала вместе с черным мужичком, запутывалась в розовые гардины и выписывала своими бедрами невозможные фигуры. Хочешь не хочешь, а будешь ей, чертовке такой, подтанцовывать.

– Да… Вашего папу, как говорится, и тут и там передают, – сказала Марина, уже с заметным беспокойством глядя на Евгения. Тот опустил взгляд в тарелку – и сразу превратился из Шакиры обратно в себя. Швы на халате жены чуть-чуть разошлись в районе плеч.

– Оп! – Он распахнул халат и счастливо ощупал свое пузо. – Закончилось.

– Ну слава богу! – воскликнула жена. – Явился! Ты в следующий раз это самое…

И тут же о случившемся забыли, как об анекдоте, стали завтракать, потом пошли кататься на велосипедах, а вечером были шашлыки. Вечер прошел отлично, в воздухе витала перспектива жаркого июля, а пока было едва прохладно, лиственно и романтично.

В понедельник пришла работа – выезд на объект. Евгений сидел за рулем, Артём курил в окошко, стажер Эмир рассказывал анекдот:

– Сидят два электрика на столбах, общаются. Внизу проходит бабка, один электрик ей сверху кричит: «Бабушка, а подайте, пожалуйста, вон тот провод!» Бабка берет провод и перекидывает электрику. Он обращается к коллеге: «Ну вот, а ты говорил – фаза!»

Дежурно поулыбались, слышали триста раз. Через замызганное лобовое виднелся родной город, надтреснувшие панельки в зелени, заброшенные недострои, гаражи, обувной центр «Молодость», кинотеатр «Победа», парикмахерская «Моника» – вот он, весь белый свет, а большего нам и не надо.

Евгений сам не заметил, как прибыли на объект. Надо поднажать, а то уж месяц возимся, людям нужны розетки, им нужен свет, нужны рабочие системы заземления, кабельные линии, распределительные, мать их за ногу, щиты и прочая кутерьма, а бригада всего из трех человек. Не конец света, конечно (за двадцать два года ко многому привык), но усиленный геморрой. Сроки давят, заказчик хам. А за всё ему отвечать головой, тут еще стажера спихнули, а зарплату не повышают, ладно повышать, индексировали бы – так хренушки, вот тебе и пятая категория, бляха-муха. Так ворчал про себя Евгений, настраиваясь на комфортный рабочий лад, без ворчания работа – что хлеб без масла.

– Да не туда, – без раздражения хватал он Эмира за локоть. – Выше целься. Артём, дай сюда штроборез.

Иногда проще самому, конечно. Но ведь так ничему не научатся, дурики.

Его почитали не как начальника, но как соплеменника, мастера, никаких иерархических условностей, только уважительная дистанция. Иногда перерабатывали, часто делили хлеб, обменивались короткими отчетами о личной жизни. Никогда: не ругались, не жаловались, не переходили на «ты».

– Идите сюда, Евгений Русланович! Уругвай с Германией в плей-офф!

Во время перерыва Артём достал пухленький портативный мини-телевизор с длиннющей антенной. Работал телевизор паршиво и передавал далеко не все цвета. Евгений вернулся из машины с тормозком: жена заботливо сложила в салфетку бутерброды, яйца, котлеты.

– Какау получает желтую карточку за неспортивное поведение, – давился телевизор. – В руку Какау угодил мяч после штрафного Форлана. Второй «горчичник» в дебюте матча у Германии!

Евгений Русланович не очень понимал футбол и его смысл, но, находясь в мужском коллективе, всегда умел сказать что-нибудь дельное. Бегло окинув испещренный полосками экран, он бросил:

– Какау с молоком! Пора Гомеса выводить, а то как с испанцами будет. Им замена нужна, а они лясы точат. Дурачки.

Артём с Эмиром одобрительно закивали. Нужна замена, свежие ноги. Спроси сейчас Евгения Руслановича, за кого болеет и на какие матчи ходил, он пожал бы плечами. До фонаря ему этот футбол. Комментарии выходили изо рта его полубессознательно, в силу мужской генетической организации.

Поделили бутерброды, запили чаем из термоса. Началась реклама. «Мегафон» – будь на связи, кока-кола – открой счастье. Знакомая мелодия под кадры из матчей, под лица улыбающихся футболистов, африканских детишек и метиски с аккуратным носиком и глазами с эффектом глубины.

– Вака-вака, э-э!

У Евгения из руки выпал бутерброд.

– Я щас вернусь…

Еле успел закрыть за собой дверь машины, как снова накрыло. В зеркало заднего вида на него смотрела метиска. Евгений выдал из себя страшное колумбийское проклятие и закрыл руками лицо. На работу в таком виде возвращаться ни в коем разе нельзя. Надо ехать домой, звонить по дороге на работу, брать отгул. Как звонить? Он же по-русски ни бельмеса, да еще и с таким меццо-сопрано. Вака-вака, ёкарный бабай!

С трудом написал эсэмэску Эмиру латиницей, что ему поплохело. Пусть домонтируют этаж, потом в расход. Артём за старшего. Если будут сомнения, пусть текстом пишут. Надел солнцезащитные очки, убрал волосы под кепку.

На светофоре один приличного вида джентльмен на «шкоде-октавии» опустил стекло и поманил Евгения «кис-кис-кис». В обычной ситуации Тучкин вышел бы из машины, вытащил из «шкоды» джентльмена и намял ему бока, как это делалось у них в армии при неуважительном поведении равных по чину. А сейчас он только сильнее надвинул на глаза кепку и вжал газ, не дожидаясь зеленого. И еле успел затормозить: перед ним на дорогу выскочила лиса. Она стояла так, грациозная, огненная, несколько секунд, замерев всеми лапами, как на пьедестале, уставив свои глаза-камешки на Евгения, совершенно не питая к нему или к чуть не сбившей ее машине страха. Потом отвернулась и побежала дальше.

Евгений добрался до дома, принял парацетамолу, лег спать. Не засыпалось, ворочалось, в боку что-то кололо. Заперся в ванной. Будучи мужчиной, Евгений не умел плакать, мужчины «плачут глазами без слез», максимум мог прослезиться, но Шакирины железы вырабатывали обильный поток, и теплая река зажурчала по круглым девичьим щекам Евгения.

Так ведь не должно быть, чтоб мужское тело в женское превращалось! Гребаный кризис среднего возраста. Он смотрел телевизор, избегая музыкальных каналов. Смотрел в стенку, плакал изо всех сил, обложившись салфетками, жрал маринованные огурцы руками из банки. Успокаивался, но потом снова впадал в истерику и шел в ванную. Решил, что утром пойдет в поликлинику. Скажут резать – ляжет под нож, все равно. Нужно, чтобы хоть часть прежнего тела вернули. Желательно нижнюю. Или верхнюю? А если вопрос между жизнью и смертью встанет?

Драматизацию прервала Марина, вернувшаяся с работы. Она осторожно постучала в ванную.

– ¡Espérate! Ya salgo, – ответили из ванной с легким карибско-колумбийским акцентом.

– Опять, значит, да? Эх, горе ты мое.

За дверью послышался всхлип, сразу же скрытый усилившимся потоком воды.

– Что у тебя там, дай посмотрю. Всё еще Шакира? Или уже Наталия Орейро?

– Me duele tanto…

– Больно тебе, да? Ах, ну да, есть у нас такая штука, Женечка, вот теперь и ты понял, каково…

Марина злорадствовать не стала, порылась в сумке, сунула в зазор между полом и дверью блистер Ибупрофена «Леди» и прокладку. По ту сторону двери возникла пауза, после которой передачку втянуло внутрь.

Спустя время Евгений вышел из ванной с видом крайне смущенным, в халате Марины. Сели на кровать.

– И давно ты так? На работе прихватило?

Евгений кивнул.

– Ну, ничего-ничего. По крайней мере, мы знаем, что это временно. Надо только выявить закономерность. А там и терапию подберем. Сейчас медицине все доступно. Ну и тебе, в конце концов, повезло, что ты не в таракана превратился, а во всемирно известную певицу, да еще вон с какими…

Тут Марина игриво оттопырила халат Евгения, обнажив его грудь. Ту самую, на форму которой онанировали миллионы подростков по всему миру, стараясь успеть до того, как закончится очередной клип. Задача была не из простых. Увидев грудь Шакиры, почувствовав эту заветность, сакральность и некоторое сияние, исходящее от нее, Марина прикрыла халат обратно.

Пришли из школы дети, весь дом зашевелился, попал в суету. Наташа только слегка повела бровью при виде Шакиры-отца, Лёнька даже не обратил внимания, до того был поглощен игрой в телефоне. Еще немного попялившись в телевизор, Евгений уснул и проснулся Евгением.

На следующий день он встал с трудом, долго лежал в полудреме, а ведь было уже почти десять, надо срочно собираться на участок. Скинул подозрительно одеяло, глянул на себя – ёпсель-мопсель, снова Шакира. Он так и хотел воскликнуть с непривычки, но на испанском это звучало «Dios mio», будто пожилая католичка уронила корзину с яйцами посреди Пласа де ла Вирхен де лас Агуас.

Написал эсэмэску мастеру участка и начальнику смены: оповестил бригаду, что чувствует себя неважнецки и отлежится. Никто не возражал, у Евгения была репутация честного и ответственного работника. Маринка ушла в салон, с пониманием отнесясь к взятому отгулу, Наташа отвела Лёньку в школу, тоже ничего не сказав.

Евгений лег и попытался вернуться в сон, где не было этой грубой ошибки реальности, искажения, проклятия. Уснуть не получалось. Дома было непривычно тихо и пусто. Поднявшись с кровати, он зашел в ванную, нехотя взглянул на себя. Метиска смотрела из зеркала задорно, как бы с вызовом. «Вот ты какая, да?» – подумал Евгений. Внизу живота защекотало. Он осторожно провел рукой по шее, где-то внутри поднялась волна, второй рукой приподнял майку. Волна опрокинулась, Евгений издал горячий вздох, какие слышал только в порнографических фильмах. На белой майке-алкоголичке обозначились две выпуклые точки. Он стащил с себя майку и уставился во все глаза: тело одной из самых привлекательных женщин на планете было у него в ванной, в городе Краснознаменск, Ленинский район, улица Шаповалова, 10. Более того, он был невольным обладателем этого тела, он не просил его, не крал, не узурпировал. Быстро согласившись с собой в моральном вопросе, Евгений проверил щеколду двери, включил воду для шумоизоляции и просунул руку между чужим гладким животом и резинкой своих семейных трусов.

Евгений мастурбировал храбро и неумело, как школьник, нашедший чит-код к своему телу, открывая неизведанные участки на его карте. Артиллерия импульсов заставляла колени дрожать, и он то боялся спугнуть, то бросался на себя из засады. Он был парашютистом, который кинулся с четырех тысяч метров вниз головой и теперь пытался продлить свободный полет, еще немного, еще… Но вдруг парашют раскрылся, стропы мышц натянулись до упора, солнце вспыхнуло в ванной, мир закрутился, незанятая рука схватилась за раковину, у-у-у-у. Евгений закрыл глаза, приземляясь на устланную ванным ковриком землю.

Во второй половине дня стали появляться домашние. Евгений сидел на кухне с полотенцем на голове, закинув ногу на ногу, и пил кофе. Он пытался сделать вид, будто ничего не произошло, будто не случилось революционного и фундаментального, после которого он еще долго приходил в себя и курил на балконе, и, наверное, постыдного, а может быть, даже измены? Это как посмотреть. Но у домашних было отчего-то хорошее отвлеченное настроение, Наташка чмокнула Шакиру-отца в щеку:

– Я в интернете, кстати, прочитала, что Шакира слушает «Нирвану» и «Металлику». Так что не такой уж ты и отстой. – И убежала к себе.

Лёнька стал с ходу рассказывать про поездку, которую запланировала классная руководительница. Марина игриво бросила:

– Ну, что скажешь?

– ¿Qué? ¿A mi? – Евгений поперхнулся кофе и попытался придать своему лицу невинное выражение.

– Как тебе мое платье, Шакира? – Марина весело пихнула его бедром в плечо.

Евгений активно закивал: «Sí, pues… muy lindo, muy bonito».

– Так-то лучше! А ты как-то по-особенному пахнешь…

Все в мире сделалось гармонично и просто. Если не думать про работу, социальные бедствия, здравоохранение, политику, прочие мирские конфликты. Но это потом. После ужина легли в постель. Выключили свет. Марина прижалась к Евгению:

– Знаешь, я тут подумала…

Дальше они занялись тем, что в нулевые годы было еще разрешено и вполне пристойно описывать: акт любви между двумя законными супругами. Правда, в ту ночь это было так, как не было никогда прежде. Сплетались руки, сплетались ноги. Ну да что там, сами всё себе можете вообразить, взрослые уже.

Наутро Евгений обнаружил себя снова в своем теле. Однако в этот раз на душе лежало что-то новое, уверенное, ясное. Он, может, и будет превращаться в Шакиру по собственному желанию. Хватит прятать нос в платок, а свое роскошное тело – в шкаф, довольно! Пора явить Шакиру краснознаменскому миру. Так подумал Евгений, надел свой рабочий костюм и решительно двинулся на участок, перевоплощаясь в певицу.

Его уверенность таяла по мере того, как на улице все чаще мужчины беспардонно рассматривали его формы, а женщины презрительно щурились. Евгению чудилось, будто в спину ему шепчут: «Тоже мне вырядилась, мымра черножопая», но на прямой конфликт никто не шел.

Появившись на участке, Евгений в нерешительности остановился у лестницы. А если не примут? Уволят? Посадят?

– А и хер с ним! Лучше умереть подзаборной собакой, чем жить цирковым тигром! – крикнул он себе для храбрости и подошел к ожидавшей его бригаде. Речь далась ему почти без акцента:

– Значит, так, мужики. Это я, Евгений Русланович, ваш старший электромонтер. Вы меня знаете. Иногда я… Да. Выгляжу как певица Шакира. Если полностью Ф. И. О., то Шакира Изабель Мебарак Риполь. Но внутри я по-прежнему Евгений Русланович. Не хочу оправдываться, но я этого не выбирал. На трудоспособности моей как электромонтера пятого разряда это не сказывается. Если у кого это вызывает проблемы, то давайте сразу, без обиняков. Все-таки давно вместе работаем.

Мужики настроили взгляды в пол.

– Да вы это… Евгений Русланович, – начал Эмир. – Не переживайте.

– Мы давно уже знаем. Весь город, считай, в курсе, – подхватил Артём. – Все с пониманием. А если кто осудит…

Эмир дополнил слова Артёма ударом колена в невидимый пах.

– Ну вот и славно, – сказал Евгений, перевоплощаясь обратно в себя. – Значит, за работу.

Жизнь в семье Тучкиных снова приобрела рутинный характер. Евгений периодически превращался в Шакиру, когда хотел пуститься в пляс или запеть на семейном застолье для общего веселья. По приколу, как говорили дети. Особенно всех забавляло, как Шакира исполняет «Ой, мороз, мороз» и «Выйду ночью в поле с конем». Все остальное время Евгений пребывал в своем привычном модусе пятидесятилетнего электрика. Он постепенно впитывал в себя Шакиру, ощущая среди близких и коллег поддержку, принятие, интерес. Ему казалось, что жизнь теперь наполнена новым смыслом, ведь если раньше он был как все мужики, не хуже не лучше, нечто среднее по палате, то теперь его исключительность, пускай и странноватая, определяла его.

Горожане немного посудачили об этом феномене да и привыкли, стали обсуждать более насущные темы. Подумаешь, мужик в Шакиру превращается. Вон в Нижегородской области двенадцатилетняя девочка научилась летать и стрелять из глаз лазерами. В жизни всякое происходит.

Месяц прошел в целом бессобытийно, разве что Лёнька сломал себе палец на ноге во время футбола, а у дочери появился ухажер, она не говорила кто, и Евгений не на шутку тревожился, доставал жену, но та отмахивалась – Наташа уже взрослая, надо ей доверять.

Как-то раз Евгений пришел домой со смены и услышал всхлипывания из детской. Осторожно постучав, он зашел и увидел зареванную дочь на нижнем ярусе двухэтажной кровати. Примерно в таком состоянии месяц назад находился и он. На лице дочери, черном от размазанной туши, была написана вся горечь мира. Евгений перевоплотился в Шакиру, присел рядом с ней на кровать и обнял.

Наташа с готовностью уткнулась ему в ключицу и начала рассказывать в деталях, как Алик с ней поступил и почему она должна любой ценой его к себе вернуть. По мере прослушивания Евгению все сильнее хотелось превратиться обратно в электромонтера и выбить Алику пару зубов, но он сдерживался ради дочери и произносил на испанском красивые банальные вещи, которые звучали для шестнадцатилетней девчонки мудро и утешающе. Cuando una mujer tiene que enfrentar los embates de la vida, sale fortalecida…

После этого случая они несколько раз ходили вместе в кино и на дискотеку, катались на роликах в парке, покупали одежду в торговом центре и вели себя так, будто не были дочерью и отцом, будто не было между ними этой гендерно-возрастной пропасти.

Посреди рабочего дня Евгения вызвал к себе Нечипоренко – главного инженера компании «Краснознаменские электрические станции, сети и системы», в которой Евгений работал. Нечипоренко был солидным мужчиной с усами и очень высоким лбом, может быть, лет на шесть-семь старше Евгения. Он предложил Евгению чая, похвалил его за служебные заслуги, верность компании и т. д. После этого перешел к сути:

– Женя, ты у нас не первый год работаешь, все понимаешь. У нас юбилей на носу, пятьдесят три года компании. Из Москвы едет совет директоров, высшее руководство. В бюджете кукиш пророс, а их чем-нибудь удивить надо. Мы ж не чужие люди. Выручишь?

Евгений, конечно, не отказал, поскольку человек он был не чужой и уважал Нечипоренко как честного руководителя. Непосредственно перед выступлением Евгения шатало не на шутку, руки дрожали, все-таки сценический опыт ограничивался ролью кота Базилио в детском саду. Нечипоренко, впрочем, предлагал петь под фонограмму: главное, чтобы вид был Шакирный, а музыку мы обеспечим. Но Евгений наотрез отказался – ему претило все фальшивое и поддельное. Даже фокусников он на дух не переносил.

На удивление, все прошло гладко и по-домашнему. Сидели в небольшом банкетном ресторанчике «Владимир» компанией человек пятьдесят, не больше. Действительно, из Москвы приехало два пиджака, однако жалом водить не стали, выпили с краснознаменскими водки и уехали восвояси, не дождавшись гвоздя программы. Евгению компания выделила блестючее платье на бретельках, туфли на каблуках и аксессуары. Приняв сто грамм, он вышел враскоряку за кулисы (будучи Евгением, он плохо дефилировал на каблуках) и опасливо глянул на пятачок сцены. Мысленно перекрестился, сделался Шакирой и на раз-два-три…

Концерт пролетел перед глазами, как болид по трассе М1. Электрики плясали в веселом неистовстве и задевали боками столы, невпопад подпевали, шумели ногами. Эмир выделывал что-то похожее, по его мнению, на брейк-данс, Артём весело хватал за попу бухгалтершу Соню. «Hips don’t lie» просили исполнить четыре раза на бис. Под «Underneath your Clothes» начальник Нечипоренко расчувствовался, а «Whenever, Wherever» было решено сделать гимном «Краснознаменских электрических станций, сетей и систем» и неофициальной песней всех электриков в мире.

Вернувшись глубоко за полночь, Евгений, не приходя в себя, рухнул в кровать рядом с женой и уснул. В ту ночь он видел удивительный сон: полуденная Барранкилья, босые ноги мальчишек пинают ободранный мяч по раскаленной плитке, девушки в платьях попугайной расцветки маневрируют бедрами между прилавками, заваленными зелеными фруктами, piiiiña, piiiña a mil pesos, кричит беззубый торгаш, но его перекрикивает кашляющий звук мопеда, его заслоняет проезжающий на мопеде двенадцатилетний Хуан с белоснежной улыбкой, и сразу потом колокол, призывающий к дневной мессе, бомм-бомм и соленый волнующий ветер с берегов Магдалены. Ах, Колумбия, ми амор…

Как с верхней полки, на Евгения рухнула слава. Его заказывали на свадьбы, дни рождения, корпоративы, отвальные и национальные праздники. Марина взяла новую машину в кредит, Лёньке купили крутую футбольную форму, Наташу устроили в московский вуз на психологию – хоть она и провалила ЕГЭ, все же на платный ей баллов хватало. Евгений ни на что не скупился, но и не загибал себе цену. Он знал о ситуации в стране. Россию догонял мировой кризис, продукты дорожали. Ситуация в «Краснознаменских сетях» тоже была нестабильная, персонал сокращали, летели головы. Краснознаменцы массово уезжали за работой в Москву.

По весне Евгения пригласили в столицу. Какой-то олигарх снял внушительный особняк, нанял оркестр, насыпал икры с горкой в вазочки и разлил по пирамидам в бокалы дорогущего алкоголя. Народу собралось выше крыши, гости ходили по особняку все важные и в костюмах.

Евгений сидел в гримерке с одной ногой в сапоге и в полузастегнутом корсете, бессмысленно уставившись в зеркало. Саундчек вот уже должен был стартовать, а превращение все не происходило. Не шло почему-то сегодня. Он плохо спал: снился дурной сон, будто на него сверху положили груду камней и он не мог двигаться, а над ним стоял какой-то другой человек, тоже Евгений, и вытягивал из него веревкой кишки.

Евгений достал вписанную в райдер премиальную водку и хлопнул пятьдесят грамм, без фанатизма, для свежести. Алкоголиком он не был и, наверное, никогда бы не стал: большие порции вызывали у организма сильный протест.

В пепельнице агонизировал бычок сигареты. В зеркале отражалось его, Евгения, лицо: широкое, курносое, щекодряблое, в оспинах. Глаза были вполне мужского цвета, ясные, без поволоки. Через наполовину седые волосы отчетливо проглядывала кожа головы. Тело-груша, в родинках, или уже в старческих пятнах, и это тело земля гравитационно тянула к себе вниз год за годом. Говорят: «мужчина в самом расцвете сил». А еще говорят: «это все мое, родное». Добил бычок, хлопнул еще пятьдесят. Ничего, артисту положено. Все-таки пришлось стать цирковым тигром… В гримерку постучали.

– Войдите! – раздраженно крикнул Евгений, наспех пытаясь застегнуть на складчатом животе непослушный корсет. В зеркале за спиной Евгения образовался сухопарый мужичок, без пятнадцати минут старик. Череп бледный, прическа «гнездо орла», одет в опрятные джинсы, а в джинсы заправлена клетчатая рубашонка. Мужичок поспешил к Евгению и молча стал помогать ему с корсетом. Было ощущение, что они вместе пытаются одолеть переполненный чемодан. Евгений приплюскивал свое тело, а незнакомец затягивал молнию на освободившемся пространстве. Кое-как получилось, но дышать стало крайне тяжко. Евгений встал и пожал незнакомцу руку. Познакомились:

– Шакира, Евгений Русланович.

– Мадонна, Анатолий Гаврилович. За вами следом иду.

Мужичок внезапно стал роскошной блондинкой с бескомпромиссными, слегка возрастными чертами лица и островатым носиком. Сейчас про таких говорят «милфа».

Евгений упал обратно на стул от неожиданности.

– И давно это у вас?

– Давнёхонько… – сказала милфа с легким американским акцентом, но тут же поправилась и заговорила на классическом среднерусском говоре: – Где-то с конца восьмидесятых, я точно не помню. Бурное было время – концерты, поездки, перестройка. Уже к середине девяностых панкреатит себе заработал, осторожнее стал. Не больше одного корпоратива в месяц беру. А раньше дворником работал. Представляете?

– Ох…

– Да нет, жить можно, – продолжал Анатолий-Мадонна, поправляя белые кудри и доставая из кармана джинсов пачку «Донского табака». – Тут главное – не жадничать и себя сохранять. У меня для этого мантры есть. Хотите, вместе почитаем? Недавно выступал в Самаре на разогреве у Бритни Спирс. Молодая девчонка такая, энергичная, толпу в кулаке держит, одних школьниц тыщ пять на нее собралось. Отвыступала, за кулисы вышла, гляжу – а это ж Андрюха, мы с ним в семьдесят пятом в ракетных войсках вместе служили. Он после этого и посидеть успел, и в рехабе полежал, а теперь: оу бэйби, бэйби. Представляете? Такая жизнь. А вот еще был забавный случай с Дженнифер Лопес…

Анатолий-Мадонна курил и болтал, не обращая внимания на своего собеседника в тугом корсете. Евгений сначала рассеянно слушал, гулял взглядом по острым чертам блондинки, а потом схватил со стола стакан и впечатал ей прямо в голову. Стекло разлетелось по всей комнате, окровавленный Анатолий завыл и стал рывками превращаться обратно в себя, ссыхался, лысел. А Евгений, наоборот, распускался колумбийской розой, темнел и выгибался. Он запрыгнул сверху на упавшую поп-звезду и стал колошматить ей кулаком лицо, зажимая руки. Он действовал на поражение, в стороны летели брызги крови, клочки белых волос и золотые коронки. Постепенно Анатолий сопротивлялся все меньше и уже обмяк на полу, а Евгений все набирал и набирал обороты.

Выступил Евгений феноменально, олигарх жал ему руку и выделил щедрые чаевые сверх гонорара. Выходит, что зря переживал. Когда же вернулся домой, жена встретила его ужином, а сын с дочерью смастерили стенгазету про самого лучшего в мире папу, как будто у того был день рождения. Почти до самой ночи они сидели на кухне, ели арбуз, пели старые песни, шутили. Вот-вот на Краснознаменск должна была сойти холодная осень, а пока еще были каникулы и можно было ни о чем, кроме лета, не думать.