Веревка стягивает запястья так туго, что пальцы давно онемели. Я стою у окна, упираясь лбом в холодное стекло, потому что только так могу удержаться на ногах и не броситься вниз, Там, на площади уже выстроили ряд людей в серых одежда. Тех самых слуг, которые знали, что у короля был брат, и теперь расплачиваются за то, что просто знали о нем.

Снег падает крупными хлопьями. Стража выставила щиты вокруг помоста, на котором уже стоит первый приговоренный — молодой конюх, который в день избрания встречал меня у дворцовых ворот.

Слышу движение за спиной, но я не оборачиваюсь, потому что знаю, кто это, чувствую его присутствие так же ясно, как чувствовала когда-то его верность Адарису. Киран встает так близко, что его горячее дыхание бьет мне в затылок.

— Доволен, капитан? Что ты стоишь здесь, следишь за мной, а не находишься там, на коленях вместе со всеми? — я произношу это спокойно и тихо, хотя внутри все жжет и колотится. — Выбрал свою сторону и успел вовремя отойти от края, чтобы не оказаться среди тех, кто знал правду?

Внизу зачитывают приговор. Слова глухо разносятся по площади, толпа шепчет, кто-то кричит. Конюх пытается что-то сказать, но стража толкает его на колени.

— Я давно выбрал свою сторону. И никогда ей не изменял.

Закрываю глаза на мгновение, потому что слышу, как поднимается меч, и в голове глухо стучит мысль, что для него все так просто. Сторона. Клятва. Корона.

— Значит, твоя сторона теперь — это смотреть, как убивают тех, кто служил твоему наследнику, — произношу я, поворачивая голову в сторону, чтобы он видел мое лицо. — Ты служил Адарису, капитан. Или это тоже было временно?

— Я служил династии, — отвечает он все так же спокойно. — И продолжаю служить ей.

Внизу меч опускается. Толпа гудит. Снег принимает кровь.

Проклятая связь с Дарианом не дает мне почувствовать Кирана, я смотрю на его отражение в стекле, на прямую спину, на сжатую челюсть с отросшей щетиной, и внутри поднимается злость от того, что я лишена даже этого. Мне хочется заглянуть в него глубже, понять, есть ли в нем хоть капля той боли, которая разрывает меня, когда вспоминаю Адариса. Хочется знать, дрогнуло ли в нем что-то, когда опускался первый меч. Есть ли у него сожаление.

— Я предупреждала тебя, Элария, — устало произносит Лиора, стоящая в стороне у колонны. — Я уговаривала тебя уйти. Я говорила, чтобы ты бежала вместе с Адарисом. Теперь ты пожинаешь плоды своего упрямства, — она слегка качает головой, смотря на меня, как на глупую девочку, не сумевшую вовремя уйти.

— Только не говорите, что вы не знали, что планирует сделать ваш старший сын.

— Хочешь — верь, хочешь — нет, но я не знала, — отвечает она, поднимая подбородок, и в ее глазах появляется жесткий блеск, — Я знала, что он будет менять порядок, что он не примет вас рядом с собой, но я не знала, что он зайдет так далеко. Единственное, о чем он просил меня — не убивать тебя. Тогда я не поняла зачем. Теперь понимаю. Дариан решил сделать из тебя символ. — она делает короткую паузу и переводит взгляд на дверь, словно ожидая, что он войдет. — У тебя был шанс убежать раньше, но ты, Элария, до конца стояла на своем Адарисе, глупо веря в его победу. Глупо было верить в того, кого предал даже собственный капитан.

Внизу стража отталкивает толпу, снег летит в стороны от сапог, и я начинаю искать глазами одно лицо, цепляюсь за каждую русую прядь, за каждую тонкую фигуру в сером платье. Миры нет. Но эта мысль не приносит облегчения. Если Дариан оставил ее в живых, значит, он оставил ее для меня. Чтобы я знала, что он может дотянуться до любого, кто мне дорог. А может, он оставил ее напоследок. Не зря же он сразу после площади привел меня сюда, в этот зал с высоким окном, а не обратно в темницу. Он хотел, чтобы я смотрела. Чтобы каждый удар меча проходил через меня. Чтобы я считала. Чтобы видела, как вместе с людьми он стирает память о собственном брате. И тогда история станет гладкой, простой и удобной. Один принц. Один трон. Одно чудо.

Слышу, как за спиной открывается дверь. Я не оборачиваюсь, потому что прекрасно знаю, кто это. Мне не нужно чувствовать имфирион этого человека, чтобы узнать его шаги. Я продолжаю смотреть вниз на то, как опускается последний меч, а снег медленно прячет следы расправы под пуховым слоем.

— Обернись к Его Величеству, — требует Киран, и я слышу, как он напрягается, готовый повернуть меня силой.

— Мой король умер, — говорю я спокойно, не оборачиваясь. — Он лежит в склепе под нивелией, — медленно поворачиваюсь, но не настолько, чтобы встретиться взглядом с тем, кто стоит за спиной. — Люди могут кричать имя Дариана, могут падать на колени, могут верить в чудо. Но мой король не стоит за моей спиной. Он остался там, в каменном гробу, — теперь я поворачиваюсь полностью и смотрю прямо в глаза Дариана.

Он стоит в нескольких шагах, плащ темный, лицо спокойное, губы слегка сжаты, и в глазах — то самое мягкое выражение.

— Ты продолжаешь цепляться за мертвого, — произносит он тихо. — Это упрямство ничего не изменит. Народ признал меня. Корона на мне. Закон на моей стороне, — он смотрит на меня внимательно, оценивая, сколько во мне еще осталось сил.

— Корона не делает тебя моим королем.

Киран напрягается, я слышу, как он глубже втягивает воздух.

— Достаточно, — говорит он, делая шаг вперед и становясь сбоку от Дариана. — Ты забываешься. Перед тобой стоит король Веларрона.

— Я ничего не забываю, — отвечаю резко. — Я помню слишком хорошо. И ты тоже помнишь, капитан, чье имя ты когда-то произносил с уважением, — замечаю, как на моих словах у него на щеке дергается мышца.

Глупо, наверное, пытаться достучаться до Кирана, глядя на то, как он стоит за спиной нового короля с прямой спиной и рукой на рукояти меча, словно именно так и должно быть, словно так он и представлял себе верность.

Я поворачиваюсь обратно к Дариану и ловлю на себе его пристальный взгляд. Его глаза скользят по моим связанным рукам, потом поднимаются выше, к вырезу платья, к открытому участку шеи, где кожа стала почти прозрачной на свету, и только после этого он смотрит прямо в глаза.

— Как ты думаешь, — спрашивает он с любопытством, складывая руки за спиной, — сколько эрид может продержаться без имфириона? Неделю? Две? Месяц? — он склоняет голову, внимательно вглядываясь в мое лицо, ища в нем ответ раньше, чем я заговорю.

— Достаточно, чтобы увидеть, как рушится твоя уверенность, — отвечаю я твердо, приподнимая подбородок.

Он усмехается едва заметно, уголки губ приподнимаются, взгляд становится внимательнее.

— Я слышал, — задумчиво продолжает он, — что у вас есть старая история о голоде. Что сначала вы ощущаете его как холод. Ты уже чувствуешь это?

Холод уже давно живет под кожей, он медленно расползается по рукам, по плечам, стягивает грудь так, что вдох дается тяжелее, чем раньше, и пальцы дрожат сильнее, чем я готова признать, но я не позволю ему увидеть это, не позволю ему назвать вслух то, что и так ясно. Это зима. Просто зима. Снег падает с самого утра, стекло ледяное, в зале холодно, камень тянет тепло из ног. И Адарис погиб. Его больше нет. После этого любой станет холоднее. Любой будет дышать так, словно внутри пусто. Это не голод. Это утрата. Это обычный мороз, который пробирает до костей.

Я медленно расправляю плечи, хотя тело просит согнуться.

— Ты ждешь, когда я сама скажу, что эриды не могут существовать без людей, — отвечаю я насмешливо. — Хочешь, чтобы я признала это вслух, чтобы потом повторить всем, что мы зависимы от вас. Это то же самое, что оставить вас без дичи и рыбы, а потом смотреть, как вы изнемогаете от голода.

— Люди охотятся и выращивают пищу, — возражает он снисходительно. — Мы умеем добывать то, что нужно для жизни. Вы же берете то, что вам дают. В этом разница. Ты сравниваешь несравнимое.

— А ты знаешь, что делают звери, когда их лишают источника пищи? — задаю вопрос, не сводя с него глаз. — Когда их загоняют, перекрывают тропы, отбирают добычу и смотрят, как они слабеют. Они сначала рычат, — продолжаю я, и голос мой звучит ласково, будто я рассказываю сказку на ночь. — Потом начинают выть. А когда голод становится невыносимым, они перестают бояться и прятаться. Они выходят из леса и идут прямо на охотников. Потому что им уже нечего терять.

Я произношу это, закрывая глаза, и сама с трудом представляю, что такое может произойти. Слова вылетают легко, а внутри все сопротивляется — неужели я правда говорю о нас, о себе, о том, что мы можем стать такими же дикими, как звери в клетке, которые в конце концов перегрызут решетку и бросятся на тех, кто их запер.

Представляю узкие улицы Веларрона, лица, которые когда-то смотрели на нас с доверием, детей в масках в день Серебряной тени, и не могу совместить это с тем, что мы будем подкрадываться к ним, как хищники. Не представляю, как можно выбирать человека, следить за ним, ждать удобный момент и забирать у него тепло не потому что это часть службы, а потому что иначе умрешь сам. Если мы перейдем эту черту, если начнем охотиться, то кем станем? Теми, кем они нас уже считают. Почему-то именно сейчас всплывают мысли о Мареке. Я не могу представить, что подхожу к нему и думаю о нем как о пище. Даже если разум понимает, что без этого я не выживу, внутри все равно что-то упирается.

Я открываю глаза в тот момент, когда Дариан отступает от меня и медленно проходит к окну. Он смотрит вниз, на площадь, где стража все еще собирает тела.

— Я всегда любил смотреть представления, — задумчиво произносит он, проводя пальцами по камню подоконника. — Турниры, казни, присяги. Но самое интересное начинается не на помосте. Настоящее зрелище — это то, что происходит потом. Когда меняется порядок. Когда публика разошлась, когда актеры думают, что занавес опущен, а на самом деле только начинается главная часть. И то, что ждет нас впереди, будет куда интереснее сегодняшней казни. Что думаешь, мама? — он слегка поворачивает голову к Лиоре, но глаза его остаются холодными и внимательными.

Я слышу это и понимаю, что он говорит об эридах. Дариан уже рисует в голове картину, которую я только что описала, где эриды выходят и начинают охоту на людей. И эта картина его не пугает.

Наоборот.

Он смотрит вниз так, будто ждет именно этого. Будто все, что происходило до этого, было только подготовкой к чему-то большему. Его пальцы спокойно скользят по холодному камню подоконника, и в глазах появляется едва заметный блеск интереса. Дариан сейчас похож на человека, который устал от ровной, предсказуемой жизни, от спокойных дней и заранее написанных речей, и теперь ему нужно зрелище. Нужен размах. Нужна буря, чтобы почувствовать, что он действительно правит, что от его слов меняется мир.

— Если они осмелятся, — произносит Лиора, переводя взгляд на меня и задерживая его на моих связанных руках, — тогда они сами покажут свое истинное лицо. Люди увидят, кто стоял у них за спинами все эти годы, — ее губы сжимаются тонкой линией, и в глазах появляется холодное удовлетворение.

Я смотрю на нее и вдруг понимаю, что сейчас все наоборот. Не мы показываем лицо. Люди показывают свое. Они уже показали. На площади. Когда тянулись к моему платью. Когда кричали о слезах. Когда просили чуда, а через миг готовы были рвать. Им хватило слуха о чуде, чтобы забыть про разум.

Снег внизу все еще кружится, стража все еще убирает тела, так как обычно выносят мусор после праздника. Вот оно, истинное лицо. Не клыки и не когти. Руки, которые хлопают в ладони, а через минуту требуют казни.

— Интересно, Элария, — произносит Дариан, не отрывая взгляда от площади, — успеешь ли ты насладиться этим зрелищем вместе со мной, или замерзнешь прежде, чем все начнется, — он поворачивает голову и смотрит прямо на меня, склоняя ее, как если бы задавал простой, дружеский вопрос.

— Я пережила ваш Золотой век, — отвечаю я, чувствуя, как губы едва шевелятся, — переживу и твое представление.

Дариан смотрит на меня пристально. Он услышал именно то, что хотел.

— Посмотрим, Элария Дарр. Посмотрим.