Все, что я знала о дозорной башне, — это то, что наверху круглая площадка, окруженная каменным парапетом, откуда открывается вид на всю границу, и там всегда дует ветер, даже летом. Это место для дозора за врагами, бурями или дымом на границе, а не для разговоров или встреч, и я не знаю, что меня там ждет, потому что до сих пор не уверена в Адарисе. Его эмоции слишком сложные и запутанные, чтобы понять наверняка. В них жажда власти, одиночество, гнев на отца, облегчение от его смерти, но нет этой холодной, расчетливой вины убийцы, которая была бы очевидной. Или я просто хочу верить, что нет, потому что если да, то я связана с отцеубийцей, гашу его тьму, которая теперь впитала кровь короля, и это делает меня соучастницей, даже если я ничего не знала.

Добираюсь по винтовой лестнице до самого верха, прижимаюсь плечом к двери и осторожно толкаю ее. В лицо сразу бьет ветер, он цепляет волосы и тянет за края плаща. В самом центре площадки, я вижу, как двое сражаются на мечах. Адарис двигается, ловя ритм ветра. Легкий, быстрый, опасно красивый. Каждый выпад, каждый поворот тела — чистый азарт. На его губах играет улыбка, та самая, от которой у меня всегда холодеет внутри, в ней смешаны мальчишеская дерзость и хищная уверенность. Пот блестит на его скулах, волосы липнут ко лбу, а глаза… глаза горят так, словно он сейчас не просто фехтует, а живет этим моментом.

Против него Киран, блокирующий его удары с заметной усталостью. Он силен и опытен, каждый удар принимает точно, но Адарис все равно ведет этот бой. Они ходят по кругу, не выпуская друг друга из поля зрения.

Я так и стою у двери, не спеша выходить. Адарис замечает меня сразу, бросает короткий взгляд, и его улыбка становится шире. Он не останавливается, делая вид, что меня нет, но теперь каждый его удар сильнее, каждый поворот тела словно для меня, чтобы я видела его силу.

— Ты слишком медленный сегодня, капитан, — бросает он, ловко уходя от очередного выпада, меч его вспыхивает на солнце, выходящем из-за облака. — Может, отвлекает что-то? Или кто-то?

Киран отбивает удар, отступая на шаг.

— Усталость, — отзывается он. — Или, может, слишком часто приходится дежурить у одной двери.

Я замираю. Дежурить у двери? У моей? Значит, Киран все еще следит по ночам, чтобы я не сбежала?

Адарис делает серию быстрых ударов, заставляя соперника отступать к краю площадки.

— Это не дверь виновата, капитан. А та, кто за ней.

Замечаю, как у Кирана дергается уголок рта. Он блокирует очередной выпад, но взгляд остается прикованным к принцу. Меня он так и не замечает.

— Вы ее выделяете, Ваше Высочество. — отзывается он, с ноткой предупреждения в голосе. — Она слишком своенравная для хладницы. Это помеха, а не достоинство.

— Как раз поэтому она мне и интересна. Должен признать, редко увидишь такую зрелищную тень при дворе. Не люблю тех, кто только поддакивает и прячется за правилами. Ты не находишь, что иногда полезно, когда рядом есть кто-то, кто не боится говорить правду? Или делать то, чего не ждешь.

— Вам нравятся проблемы. Но не всякая проблема стоит того, чтобы держать ее рядом, особенно если она однажды повернется к вам острием.

— Вот за это я тебя и уважаю, — бросает Адарис, улыбаясь уголком рта. — Не каждый в этом замке может себе позволить спорить со мной вслух. Но ты забываешь одну вещь. Иногда проблема — это единственное, что не дает тебе заскучать до смерти.

Адарис уходит в сторону, заставляя капитана раскрыться, и ловко подсекает его ногу. Киран падает на колени, клинок выскальзывает из его рук, звонко ударяясь об пол. Принц тут же приближается и одним плавным движением ставит острие своего меча к груди капитана.

— Сдаюсь, Ваше Высочество, — Киран поднимает взгляд с усталой усмешкой, признавая поражение. — Сегодня вы быстрее ветра или я правда старею. Ваш выигрыш, как всегда.

Адарис еще секунду смотрит на него сверху вниз, с глазами, горящими азартом боя, а затем плавно отводит меч, опуская его к полу.

— Ты не стареешь, капитан. Просто слишком много думаешь о дверях и о тех, кто за ними, вместо того чтобы сосредоточиться на клинке. Кстати, о тех, кто за дверью… — он поворачивает голову в мою сторону. — Элария, выходи. Хватит там прятаться.

Я толкаю дверь шире и выхожу на площадку, и солнце сразу бьет в глаза, заставляя прищуриться.

— Прошу прощения, — извиняюсь я, выпрямляя спину под их взглядами, хотя внутри все напрягается от неловкости. — Не хотела мешать вашему уроку. Просто пришла, как ты просил, в полдень, и задержалась у двери.

Адарис долго смотрит на меня. Его глаза сверкают азартом, который не угас от боя, только теперь он переключился на меня.

— Задержалась у двери и подслушивала, — подхватывает он, подходя ближе.

Киран фыркает, поднимаясь с колен, и смотрит на принца с легким укором, вкладывая меч в ножны с тихим щелчком.

— Любую другую хладницу на вашем месте уже бы выпороли за такое, Ваше Высочество. В Ордонансе за меньшее камень повинности на шею вешали на неделю, а здесь она стоит, как гостья. Вы позволяете ей слишком многое, и рано или поздно это закончится тем, что она забудет, где ее место. Тогда проблем станет не одна, а сразу целый рой.

— Именно поэтому она моя, капитан, — отзывается Адарис, хлопая Кирана по плечу. — Я не хочу идеальную тень, которая молчит и терпит. Мне нужна та, кто подслушивает, задает вопросы, смотрит с подозрением и огнем в глазах, потому что это держит меня в тонусе. Ты прав — любую другую выпороли бы, но она не любая и за это я дам ей больше, чем правила позволяют.

Киран качает головой.

— Тогда удачи вам с этой проблемой, Ваше Высочество. Она острая, как ваш клинок сегодня, и режет не только врагов, но и тех, кто рядом.

— Видишь, Элария, даже капитан признает, что ты острая, — подхватывает принц. Ветер треплет его волосы, делая его еще более диким и неукротимым после боя. — А теперь, Киран, отдай ей свой меч.

Киран едва не давится воздухом. Глаза его расширяются, он замирает на месте, взгляд мечется от принца ко мне и обратно, в нем смесь шока, протеста и неверия. Он явно ожидает, что Адарис скажет, что это шутка.

— Ваше Высочество… — выдыхает он наконец, срывающимся на хрип голосом. — Меч? Ей? Хладнице?

— Да, — твердо отрезает принц. — Отдай.

И в этот момент до меня самой доходит весь смысл.

Адарис требует, чтобы я взяла меч.

Он в своем уме?

Эридам запрещено держать оружие. Категорически, с самого первого дня в Ордонансе нам вбивали это в голову — мы не воины, мы гасим ярость прикосновением, успокаиваем разум холодом, но никогда не поднимаем клинок и никогда не учимся убивать. Оружие для людей.

Киран смотрит на принца еще секунду, потом переводит взгляд на меня с выражением полным протеста, но он все же подчиняется и нехотя протягивает меч.

Я смотрю на него, и рука не поднимается. Просто не поднимается, как если бы между мной и рукоятью была натянута невидимая стена, которая держит меня на месте.

— Бери в руки меч, Элария. Это не просьба.

— Я не умею сражаться.

— Пока не умеешь, — отвечает он резко. — Но научишься.

— Вот об этом я и говорил, — раздраженно вставляет Киран, взмахивая руками. — Она не умеет. И не должна уметь. Это не ее дело. Вы хотите выковать клинок, который однажды войдет вам в спину.

— Любой клинок можно повернуть в нужную сторону, если держать его уверенно, — отвечает Адарис. — Возьми меч, Элария.

Я медлю. Все внутри сопротивляется. «Хладница не поднимает оружие. Хладница гасит, а не разжигает». Смотрю на клинок. На свое отражение в нем — бледное, с растрепанными волосами, с глазами, в которых страх смешивается с чем-то другим. С вызовом. С той самой упрямостью, о которой говорил брат. Из-за нее я спорила с наставницами, из-за нее вмешалась на рынке, из-за нее сейчас стою здесь и не могу просто отвернуться от протянутого меча.

Я наконец принимаю клинок, который оказывается слишком тяжелым для моей хрупкой руки. Ладонь сразу чувствует вес стали, и внутри все трепещет от этого ощущения, ведь я переступаю невидимую черту, за которой уже нет возврата.

— Это безумие, — рычит Киран сквозь зубы. Он смотрит на меня в ожидании, когда я уроню меч или порежусь сама. — Вы нарушаете все правила. Хладница с мечом? Это не просто нарушение, это опасность для нее самой. И для вас.

— Достаточно, капитан, — обрывает Адарис так, что даже ветер притихает на секунду. — Твоя забота трогательна, но не стоит лезть. Выполни поручение, о котором мы говорили. И оставь нас.

Киран сжимает кулаки, тяжело дыша, но спорить не решается. Он склоняет голову — скорее из уважения к порядку, чем к принцу, и бросает на меня быстрый, тревожный взгляд.

— Как прикажете, Ваше Высочество, — отрезает он, с трудом сдерживая раздражение. — Надеюсь, вы действительно знаете, что делаете.

Он разворачивается и уходит к двери. Я смотрю ему вслед, думая о каком именно поручении они говорили. Отец требовал, чтобы я стала его глазами у Адариса, докладывала о каждом странном жесте, слове или встрече. Значит ли это, что я должна сообщать ему и о таких вещах? Воображение сразу рисует заговоры: Адарис тайно готовится к узурпации трона, собирает союзников среди стражи, подкупает или запугивает советников, а Киран сейчас идет выполнять его приказ — убрать кого-то из верных Дариану, подменить документы, разослать письма с угрозами. Но я останавливаю эти мысли. Я не должна думать об этом — не сейчас, когда Адарис смотрит на меня как на главный объект его эксперимента.

Ветер поднимает пряди волос, я прикрываю глаза, чтобы не щуриться от солнца, которое слепит, отражаясь от камня под ногами. Клинок холодит ладонь, рукоять скользкая и не хочет слушаться моих пальцев. Адарис стоит совсем близко, его тень накрывает меня, а в глазах искрится азарт.

— Запомни, Элария, здесь наверху никто не смотрит на тебя как на хладницу. Забудь про все свои запреты, про все, чему учили в Ордонансе. Сейчас ты просто держишь меч и учишься защищаться. Если однажды придется стоять перед врагом, ты должна уметь держать оружие так, чтобы рука не дрожала.

Я слышу его слова, чувствую, как ветер проникает под хартан, пробирает до костей, но не могу избавиться от ощущения, что стою где-то на границе сна и яви. Защищаться от кого? Я ведь не солдат и не воин. Неужели Адарис действительно готовится к войне? Все, чего я так боялась, все, что казалось чужой политикой, стало моим настоящим. Я не просто оказалась в центре этой вражды, я должна стать ее частью. И это время может наступить в любой момент.

Он берет мою руку выше запястья, выпрямляя локоть.

— Не сжимай клинок слишком крепко, — он делает паузу, прищуриваясь, ища в моем лице правильную реакцию. — Удерживай ровно, не позволяй мечу тянуть тебя вниз. Подними подбородок, смотри на меня. Следи не только за мечом, но и за глазами. Противник всегда выдает себя взглядом раньше, чем клинком.

Я пробую поднять меч выше, чувствуя, как тяжесть давит на плечо.

— Я не понимаю, зачем все это, — мой голос выходит неуверенным. — Ты хочешь сделать из меня воина? Для чего? Ты ведь знаешь, что это запрещено. Если кто-то увидит, что ты учишь меня держать меч…

— Пусть думают, что хотят, — он усмехается, отходя на шаг и осматривая мою стойку. — Я делаю то, что считаю нужным. Иногда нарушить правило полезнее, чем всю жизнь жить по чужим указам. Я хочу, чтобы ты умела защищать себя.

— Зачем мне защищать себя? — я не выдерживаю, спрашиваю, потому что хочу услышать хоть одну причину, которая не касается интриг, не касается дворца, братьев и власти. Может быть, сейчас он скажет, что все это ради контроля, что он готовит меня к войне, к которой я не хочу иметь отношения. Может быть, скажет, что готовится свергнуть брата, и ему нужна хладница, которая сможет держать меч не хуже воина. Но Адарис молчит, смотря в сторону, и я замечаю в его взгляде не только решимость, но и сомнение.

— Просто тебе будет полезно, — отвечает он наконец.

Я чувствую, что он не договаривает, слышу это даже в его эмоциях. Может быть, он и сам не до конца понимает, зачем делает это, или не хочет говорить мне правду.

Он опускает взгляд на мои руки, подходя ближе и кладет ладонь поверх моей, еще раз поправляя хват.

— Давай, попробуй ударить меня. Не бойся задеть.

— А если я уроню меч?

— Значит, я научу тебя поднимать его снова и снова. Учиться падать и вставать, тоже часть дела. Так все становятся сильнее, Элария.

Я замираю, слушая его. Он ведь не шутит. Не злится. Он действительно готов учить меня столько, сколько потребуется.

С трудом поднимаю меч, делаю неловкий выпад вперед, едва не спотыкаясь, лезвие скользит в воздухе, но не попадает в цель. Адарис легко уходит в сторону, ловя мою руку, и не давая упасть.

— Видишь, — он улыбается шире, глаза светлеют, — теперь представь, что я враг, который не остановится. Ударь сильнее.

Я делаю второй выпад, уже резче. Меч снова уходит в сторону, но он ловит его своим клинком.

— Вот так. Не отступай. Если будешь все время пятиться, проиграешь раньше, чем поймешь это. Смотри на меня. Считай до трех и бей.

Я отхожу в сторону и считаю: раз… два… три. Клинок идет вперед, но я снова теряю равновесие, плечо напрягается, дыхание сбивается, меч едва касается его клинка и соскальзывает в сторону.

— Ты слишком напряжена, — отмечает он, — попробуй не думать о том, что кто-то смотрит. Здесь только мы двое. Никто не узнает.

Легко ему говорить. Он наверняка с детства держал клинок в руках, а я максимум таскала камень повинности и то на шее. Мои пальцы не заточены под такую тяжесть, они дрожат, рукоять скользит, и каждый раз, когда я поднимаю меч, кажется, что он вот-вот вырвется и улетит.

Я пробую снова, теперь стараюсь не думать ни о правилах, ни о страхе быть наказанной. В какой-то момент я уже не считаю удары, чувствуя только жар в мышцах. Адарис каждый раз останавливает меня, не давая упасть, иногда смеется, иногда хмурится, поправляя мою стойку и приподнимая подбородок.

— Смотри на меня, не на меч. Ищи глаза противника, только так узнаешь, куда он двинется. Не нужно пытаться сделать все идеально.

Я киваю, злясь на себя за неуклюжесть, но почему-то мне не хочется сдаваться. Хочу научиться — не ради него, а чтобы доказать себе, что могу больше, чем мне разрешено.

Делаю все, как он говорит. Поднимаю меч, шагаю вперед, делаю выпад и на этот раз клинок встречает его меч с чистым, звонким ударом. Адарис легко отбивает, поворачивая запястие, заставляя меня следовать за движением.

Я повторяю снова, и снова, и каждый раз чувствую, как мышцы привыкают к весу, как тело начинает слушаться. Но в какой-то момент замечаю, что смотрю уже не на его движения, не на то, как он показывает стойку или поправляет мою руку. Я смотрю на него самого. На то, как ветер треплет его волосы, как пот блестит на висках, как глаза горят не только азартом боя, но и чем-то другим.

Адарис в своей стихии, полностью здесь, в этом моменте, и ему нравится то, что происходит между нами. Он учит меня с каким-то непривычным трепетом, словно боится, что я сломаюсь, но в то же время хочет, чтобы я стала сильнее. Его прикосновения к моей руке осторожные, пальцы задерживаются дольше, чем нужно, и в этом есть что-то, чего я не ожидала от него. Просто… он здесь, со мной, и это делает его почти человеком.

Я отхожу на шаг, снова поднимаю меч, но внутри все путается. Хочу спросить что-то, но слова застревают. Вместо этого делаю выпад резче, чем раньше, и клинок почти касается его плеча. Он улыбается, так искренне, без той хищности, что обычно вижу в его глазах.

— Лучше, — говорит он, опуская свой меч. — Уже лучше, Элария. Еще немного, и ты меня заденешь.

Я опускаю клинок, тяжело дыша, но не от усталости. От этого взгляда, от того, как он смотрит на меня сейчас — не как на хладницу, не как на проблему, а как на кого-то, кто важен. И в этот момент я не выдерживаю.

— Я знаю, зачем ты угрожал тому мальчишке на рынке.

Адарис замирает, и улыбка тут же исчезает с его лица.

— Я знаю про огневицу, — быстро продолжаю. — И теперь понимаю, что ты не хотел просто напугать его. Ты знал, что он может погибнуть, если попробует использовать эти цветы. Ты остановил его по-своему, хотя и жестоко.

Он вдруг меняется, внутри него что-то перещелкивается. Взгляд становится холодным.

— Ты ошибаешься, — отвечает он, и голос его звучит уже иначе, чем минуту назад. — Я просто хотел поиздеваться над этим парнем. Ты же сама это чувствовала, как я получал удовольствие от страха и его слез. Я наслаждался этим, Элария.

— Нет. Ты просто хочешь, чтобы все вокруг думали, что ты плохой. Я знаю, что ты…

— Прекрати. — Он делает шаг ко мне, от чего я невольно отступаю назад. Его глаза темнеют, становятся черными. — Эмоции не могут лгать и ты прекрасно это знаешь. Не строй себе иллюзий. Не приписывай мне того, чего нет. Не облагораживай мои поступки. Я делаю только то, что хочу, потому что могу. Мне нравится власть, нравится видеть, как трясутся передо мной. Это ты должна была понять в первую очередь.

Я ощущаю, как его имфирион накрывает меня глухим давлением. Мурашки бегут по коже, а он нависает надо мной, прижимая все ближе к парапету.

— Ты хладница, — шипит он мне в лицо. — И твоя работа гасить, а не оправдывать. Перестань смотреть на меня, как на жертву обстоятельств.

Он замирает, напряжение между нами натягивается до предела. На миг кажется, что он вот-вот толкнет меня в грудь своими словами, но только смотрит, словно ждет, отступлю я или выдержу.

— Думаешь, я добрый? Думаешь, герой? Нет, Элария. Я не герой. Мне нравится, когда все боятся. Мне нравится знать, что могу сломать любого, если захочу и тебя в том числе.

Он бросает меч в сторону, хватает меня за талию и прижимает к парапету так сильно, что камень впивается в спину. Я пытаюсь отстраниться, но он держит крепко. Мой меч выскальзывает из пальцев, падает на каменный пол с глухим стуком.

— Вот это — настоящее удовольствие. Видеть твой страх. Твою силу. Твою борьбу. Мне не нужен свет, мне нужна только эта власть.

— Нет, Адарис. Если бы это было так, ты бы утром сделал то, что хотел. Ты мог… но остановился.

Он замирает, его лицо становится еще жестче. В глазах вспыхивает раздражение, но под ним что-то дергается, видно, что мои слова попали куда-то глубже, чем он ожидал.

— Ты снова все переворачиваешь. Я остановился не потому что жалею тебя или потому что во мне есть что-то светлое. Просто я не хочу брать то, что дается слишком легко. Мне нравится, когда сопротивляются. Мне нужно видеть, как ты ломаешься, как держишься до последнего, а потом все равно сдаешься.

Он наклоняется ближе, так что его горячее дыхание касается моей кожи на шее.

— Все, что тебе кажется заботой — лишь часть игры, часть власти, которую я держу над тобой. Я мог бы взять тебя, если бы захотел, но мне нравится тянуть этот момент. Мне нравится видеть, как ты гадаешь, что будет дальше.

Он вдавливает меня в парапет своим телом, так что спина упирается в холодный камень, и в этот миг я слышу тихий хруст за спиной, камень крошится под весом. Я чувствую это раньше, чем понимаю — опора уходит, тело наклоняется назад, пальцы скользят по краю, царапают камень в отчаянии, но он крошится, сыплется вниз, и мир резко переворачивается.

В голове рождается только одно резкое, ледяное понимание — я падаю, сейчас будет падение, долгое, с ветром в ушах, с ударом о камень внизу, и все кончится, моя жизнь, моя борьба, все, что я пыталась сохранить в этом замке, разобьется о землю, как этот обломанный парапет.

— Элария…

Адарис хватает меня за запястье, дергает вверх так резко, что воздух вырывается из легких с хрипом. Меня бросает вперед, грудь ударяется о его плечо, он прижимает меня к себе всем телом, разворачивается от края, закрывая меня от падения.

— Я держу тебя… — шепчет он хрипло. — Все хорошо. Слышишь? Все хорошо, я не отпущу.

Я инстинктивно цепляюсь за него, чувствуя, как руки принца дрожат, когда он прижимает меня к себе. В его имфирионе теперь ощущается животный ужас. Он, который только что говорил, что ему нравится ломать, что он остановился утром не из жалости, а потому что любит сопротивление, теперь держит меня как единственное, что не дает ему сорваться самому.

Поднимаю голову, смотрю в его лицо — оно близко, слишком близко, глаза темные, зрачки расширены, губы сжаты, и в них нет той холодной усмешки, которой он прикрывался. И от этого внутри все путается еще сильнее.

Монстр, который мог толкнуть меня к краю своей игрой, теперь держит, боясь потерять, и это не маска, это он, сломанный, жестокий, но не позволяющий боли коснуться меня, даже если сам ее причиняет. Я не знаю, верить ли, но в этот момент, прижатая к нему, с ветром за спиной и его руками вокруг, я чувствую себя в безопасности — странной, но настоящей, и от этого страх падения смешивается с чем-то теплым.