Резко открываю глаза, словно меня вытолкнули из темноты обратно в тело. В горле сухо, кожа горит, как после долгой лихорадки. Несколько секунд я просто лежу, не двигаясь, укрытая тяжелым шерстяным одеялом, и не могу понять, где нахожусь.

В комнате полутемно — зеленые шторы плотно закрыты, но где-то сквозь них просачивается узкий луч света. Пробую приподняться, и голова тут же отзывается легким кружением. Пальцы судорожно сжимаются в складках одеяла, и в этот момент в голове вспыхивает воспоминание: дикий жар, поток боли, мужская ладонь на моем затылке, кровь, вытекающая из глаз.

Я судорожно хватаюсь за лицо, но нащупываю под пальцами только чистую и сухую кожу.

Нет. Это был не сон.

Я помню, как клялась в служении, как Адарис распустил мне волосы, а потом… потребовал подарить ему покой. Никогда раньше я не чувствовала такой силы от человеческого имфириона — он сжигал меня изнутри, как если бы я заглатывала раскаленные гвозди, один за другим.

Мысли начинают цепляться одна за другую. Как вообще всем удавалось скрывать его столько лет? Неужели во всем дворце не нашлось ни одной служанки, которая бы проговорилась на рынке? Ни одного человека, который бы проболтался в трактире? Ведь даже отец, бывая при дворе, никогда не обмолвился словом, что у короля и королевы два сына. Все это кажется пугающе странным.

С усилием сажусь, отбрасывая одеяло в сторону и тут же замечаю, что на мне белая сорочка. Ткань мягкая, рукава слишком широкие, а ворот повязан шнуром, туго затянутым у ключиц. Меня переодели, как ребенка прежде чем уложить в кровать.

Оглядываюсь вокруг в поисках хартана, но его нигде нет. Ни на стуле, ни на спинке кровати, ни на сундуке у стены. Только белая корзина с чистым бельем стоит у двери, но моей одежды там не видно. Значит, служанки его забрали, чтобы постирать, ведь он тоже был в крови. Не люблю, когда прикасаются ко мне и моим вещам, но эта мысль раздражает меня не так сильно, как та, что я стала хладной тенью жестокого человека.

Тяжело сглатываю, но в горле слишком сухо. Я тянусь к столику у кровати, на котором стоит кувшин, наливаю воду в серебряный кубок и пью большими глотками. Холодная вода постепенно возвращает мне ощущение реальности.

Пока пью, проходжусь взглядом по комнате. Она больше, чем мои старые покои в Ордонансе, но здесь мало вещей: кровать с высоким изголовьем, тяжелый комод, столик с зеркалом, простой ковер. Слева от кровати, в тени, я замечаю еще одну дверь. Она выглядит проще, чем входная, без лишних украшений. Наверное, это ванная или небольшая умывальная.

Откладываю опустошенный кубок и осторожно пробую встать. Ноги подгибаются, подол сорочки цепляется за край кровати, и я едва удерживаю равновесие, чтобы не сесть обратно. Делаю несколько осторожных шагов по комнате, подхожу к окну и отодвигаю штору. На улице почти пусто. Только стража стоит у ворот и пара садовников во внутреннем дворе мелькают между дорожками.

Едва я успеваю подумать, что же мне теперь делать, как дверь за спиной негромко скрипит. Часть меня надеется, что это просто служанка пришла с моим выстиранным хартаном, но когда я оборачиваюсь, замечаю, что на пороге стоит капитан Киран. Он выглядит усталым, под глазами залегли темные круги, движения слегка скованны, как у того, кто не спал ночь. В руках он держит аккуратно сложенный хартан и плащ, обе вещи чистые, с гладкими складками.

Он замирает на пороге, скользнув по мне взглядом и тут же смущенно отводит его в сторону. В его эмоциях слышится неловкость, переходящая в злость на самого себя за то, что он оказался здесь в такой момент.

— Ты… очнулась… — голос его срывается на хрип. — Тебе стало лучше? Я думал… ну, просто принес твои вещи. Их… почистили.

Киран осторожно кладет мою одежду на комод, по-прежнему избегая смотреть на меня. Я внимательно слежу за его движениями, молчу несколько секунд, раздумывая, стоит ли задавать вопросы. Он капитан стражи, человек, который приближен к Адарису, и я не уверена, станет ли он вообще со мной разговаривать. Но сейчас он явно не в своей тарелке и я все же решаюсь воспользоваться его замешательством.

— Долго я спала? — спрашиваю, и собственный голос звучит неожиданно сипло, как после крика, которого я не помню. Сама морщусь от этого звука и прочищаю горло, но лучше не становится.

— Почти сутки, — отвечает он после короткой паузы. — Половину вчерашнего дня и всю ночь. Ты… сильно ослабла.

— Кто… — я замолкаю на полуслове, потому что голос снова предательски срывается. Делаю вдох, заставляя себя говорить медленнее. — Кто меня сюда принес?

Киран не отвечает сразу. Он уже собирается сделать шаг к двери — пальцы скользят к ручке, касаются ее, в надежде отыскать повод закончить разговор и уйти. Взгляд на мгновение снова цепляется за меня и тут же уходит в сторону.

— Я, — натянуто произносит он, и это короткое слово далось ему с усилием. — И Его Высочество.

Киран отпускает ручку двери и делает полшага обратно в комнату, словно понимает, что уйти сейчас все равно не получится.

— Ты потеряла сознание сразу после… — он замолкает, подбирая выражение, — после Аль-риена. Ты была горячей, как в лихорадке, кровь вытекала из глаз. Принц велел позвать служанку, чтобы она привела тебя в порядок.

— Он тоже был здесь все это время? — спрашиваю и сама не понимаю, зачем вообще это произношу вслух.

Вопрос вырывается случайно, и я тут же ловлю себя на том, что жду ответа сильнее, чем должна. Почему мне важно знать, был ли он здесь? Что именно я хочу услышать? Что он остался потому что переживал за меня? Смешно. Я сама усмехаюсь этой мысли и тут же одергиваю себя. С чего бы ему переживать. Гораздо проще представить другое: сделал свое и вышел, не оглянувшись. Потому что так проще. Потому что так понятнее. Потому что безразличие, каким бы жестоким оно ни было, все же честнее, чем внезапная забота.

Я жду. Секунду, другую. В комнате становится тесно от этого ожидания.

Киран шумно выдыхает и наконец качает головой.

— Нет. Он ушел почти сразу после… После того, как убедился, что ты жива. А я остался дежурить за дверью.

— Жива? А что, я должна была умереть?

Капитан отводит взгляд, напрягая плечи. Смотрит на край стола, на мой хартан, на что угодно, только не в глаза. Вижу, как в этом мужчине сталкиваются два желания: уйти оставив меня без ответа, ведь он не обязан отвечать на вопросы хладницы и желание сказать правду, нарушая все эти дворцовые правила.

— Такое уже бывало, — отвечает он наконец. — И да… никто не выдерживал.

Слова доходят не сразу. Сначала они просто повисают в воздухе, будто не имеют отношения ко мне. Никто не выдерживал. Я успеваю повторить их про себя — один раз, второй и только потом внутри что-то щелкает.

— Значит, он знал, — говорю я и голос выходит жестче, чем я ожидала. — Знал, что я могу не выдержать. Что могу умереть и все равно позволил этому случиться?

Я поднимаю взгляд на капитана, и в этот момент мне уже все равно, видит он мое состояние или нет.

— Значит, я была для него всего лишь проверкой? Если выжила — значит, гожусь. Если нет — значит, ошибка в выборе. Потеря допустима. Так?

Киран поднимает на меня взгляд. На мгновение в нем вспыхивает чистое удивление. Он явно ожидал от меня растерянности или страха, но никак не этого удара в лоб. Он не привык, чтобы хладницы задавали такие вопросы. Тем более — в таком тоне.

Его рука смещается к поясу, пальцы находят рукоять меча и в этот момент ко мне приходит осознание, что он дежурил за дверью, не потому что переживал за меня. А потому что не должен был дать мне сбежать.

Значит, принц сомневался во мне. Значит, он допускал мысль, что после всего произошедшего я очнусь и попытаюсь исчезнуть. Не дурак.

— Он знал, — наконец отвечает капитан, выталкивая из себя каждое слово. — Конечно, знал о риске. Как и ты знала, на что идешь, когда стала хладницей. Это твоя работа, эрида. Ты для этого и существуешь, чтобы служить своему господину, принимать его тьму, его яд, его ярость. Это не жестокость, это твое предназначение.

Предназначение… конечно. Мое предназначение сгореть заживо и еще поблагодарить за это. Шикарная участь для такой, как я. Хотела свободы — получай, Элария. Чем сильнее пытаюсь вырваться и понять, кто я есть, тем глубже этот мир вдавливает меня лицом в грязь, нарочно показывая мое место.

Вслух я этого не говорю. Хватит. Я уже сказала больше, чем позволено, и чувствую, к чему это ведет. Этот человек — не тот, кому можно доверить собственную боль. Я глотаю ее, прикусывая язык до резкой, приятной боли, лишь бы не продолжать вытаскивать из себя слова, которые потом обернутся для меня еще большим кошмаром. Хотя иногда кажется, что хуже уже просто некуда.

Я отворачиваюсь к окну, делая вид, что мне важнее свет за стеклом, чем разговор за спиной. Прижимаю ладони к холодному камню подоконника, опираясь на него, будто он может удержать меня на месте. Спина выпрямляется сама собой, дыхание выравнивается. Все лишнее уходит внутрь, глубже, туда, где ему и положено быть.

— Значит, я теперь под охраной? — бросаю, не оборачиваясь.

— Таков приказ принца. Если ты решишь сопротивляться, мне придется применить силу. Я не хочу этого. И ты не хочешь. Но я выполню приказ, если ты меня вынудишь. Без колебаний.

Слышу, как Киран стоит неподвижно еще несколько секунд, решая, стоит ли вообще продолжать. Потом шумно выдыхает, и в этом выдохе больше усталости, чем раздражения.

— Я мог бы этого не говорить, — произносит он наконец, не повышая голоса. — И, по-хорошему, не должен. Но скажу, чтобы ты перестала додумывать лишнее. Принц рассказал мне о том, что произошло на рынке. О том, как ты коснулась его и охладила ярость. После этого он поверил, что ты способна выдержать любые его чувства и именно поэтому принц Дариан тебя не выбирал. Он уже знал, кому ты предназначена.

— Тогда зачем все это было? — Я резко оборачиваюсь, отрывая ладони от холодного камня, и смотрю на него уже прямо, не скрывая ни растерянности. — Зачем мне нужно было отвечать на его вопросы? Про власть, закон, совесть, про короля и его решения? Для чего вся эта показательная проверка, если исход был известен?

Киран смотрит на меня внимательно, без раздражения, но и без сочувствия.

— Это была воля принца Дариана. Он хотел выслушать всех хладниц лично. Убедиться, кто есть кто. Но да, — он пожимает плечом, — в итоге он все равно выбрал Далию. И если уж говорить откровенно… — он запинается на долю секунды, — ты бы плохо подошла на роль хладницы будущего короля, эрида.

Я прищуриваюсь, но молчу.

— Слишком много у тебя вопросов, — продолжает он ровно. — Слишком много собственного мнения. Ты не из тех, кто будет стоять тихо за спиной и делать вид, что ничего не чувствует. Для наследника это опасно. Для короны — тем более.

Он смотрит на меня пристально.

— Ты сложная, Элария Дарр. И это не комплимент.

Я отвожу взгляд обратно к окну. Уголки губ дергаются от горького узнавания.

— Зато, — отвечаю тихо, — для роли хладницы жестокого принца я подхожу идеально, да?

Киран медленно выдыхает, будто я вынуждаю его говорить то, что он предпочел бы оставить при себе.

— Не заставляй меня делать работу, которую должны были сделать твои наставницы, — произносит он глухо. — Я здесь, не чтобы воспитывать тебя и объяснять, где проходит грань дозволенного. Это не моя роль. Будь на твоем месте любая другая хладница, разговор закончился бы давно. И закончился бы плохо.

Слышу, как он делает шаг в сторону, но не уходит, останавливаясь так, чтобы я все еще была в поле его зрения.

— Ты все еще не наказана, — продолжает он тише, но жестче. — Только потому что ты нужна принцу Адарису. Только поэтому, эрида. Не будь этого — ты бы сейчас не стояла здесь. И точно не разговаривала бы со мной таким тоном. Запомни это. И не проверяй, насколько быстро это может измениться.

Он замолкает, давая словам осесть в воздухе.

— И что дальше? — спрашиваю устало. — Что вы от меня хотите теперь?

— Дальше ты приводишь себя в порядок, — отвечает он. — Ты должна быть готова предстать перед принцем Адарисом. Он хочет видеть тебя собранной и пригодной к службе.

— А если я не в порядке? — уточняю тихо. — Если после вчерашнего я не могу быть такой, как он ожидает?

От его эмоций исходит раздражение. Этот вопрос явно последний, на который у него есть терпение.

— Тогда ты сделаешь все, чтобы быть в порядке, — отрезает он. — Как делают все хладницы. Ты думаешь, кому-то здесь есть дело до того, как ты себя чувствуешь? Мне правда нужно тебе это объяснять?

Я смотрю на свое отражение в окне несколько секунд, потом уголки губ приподнимаются в чем-то насмешливом.

— Нет, — отвечаю ровно. — Не нужно.

Плавно поворачиваюсь к нему лицом, опуская взгляд на узел у воротника и начинаю развязывать шнурок. Узел поддается, ослабляя хватку на плечах.

— Эрида, ради всего святого, — резко бросает Киран и тут же отводит взгляд в сторону. — Ты что творишь? Вас в Ордонансе совсем не учат, как вести себя, когда рядом мужчина?

— Ты сказал привести себя в порядок — произношу, стягивая сорочку с плеч. — Я как раз этим и занимаюсь.

Ткань скользит по телу, я ловлю ее и аккуратно кладу на кровать, делая вид, что это самый обычный жест.

Киран шумно выдыхает и резко отворачивается к двери.

— Ты бы хотя бы предупредила, прежде чем устраивать мне такие испытания. Принц убьет меня, если узнает, что я был в комнате, когда ты… — он осекается, раздраженно сжимая челюсть, словно само продолжение фразы для него неприличнее любого ругательства. — Ты вообще понимаешь, в какое положение меня ставишь?

Я прохожу мимо него и беру хартан с комода.

— Понимаю, — отвечаю, расправляя ткань. — Но ты сам сказал, что мне нужно быть готовой. Стоять на ногах. Быть в порядке. Я не умею делать это наполовину.

Сначала я осторожно натягиваю нижнюю часть на ноги, придерживаясь за комод, потому что колени все еще подводят, потом подтягиваю комбинезон выше, просовываю руки в узкие рукава и накидываю его на плечи.

Киран проводит рукой по волосам, сверля взглядом дверь, словно проверяет, не стоит ли кто-то за ней.

— Ты переходишь грань, эрида.

— Нет, — мягко возражаю, — Я бы перешла грань, если бы попросила тебя застегнуть крепления хартана у меня на спине.

Я тяну руки назад, нащупываю крючки. Пальцы сначала путаются — крепления мелкие и неудобные.

— Тот, кто придумал эти застежки, явно не рассчитывал, что хладнице придется одеваться после того, как она сутки пролежала без сознания. Или что рядом будет капитан стражи, который так нервничает, будто я совершаю преступление.

Пальцы слушаются не сразу. Крючок срывается, царапает кожу. Я тихо втягиваю воздух и пробую снова.

— Но я не прошу, — добавляю ровно. — Значит, граница на месте.

— Ты делаешь это нарочно.

— Нет, — говорю я, наконец защелкивая следующий крючок. — Я просто делаю то, что ты потребовал. Привожу себя в порядок.

Я выпрямляюсь, расправляя ткань на плечах и снова становлюсь тенью. Молчанием. Холодным серебром рядом с чужим золотом.

Киран наконец оборачивается. Смотрит уже прямо, без смущения, но и без прежней резкости, явно уставший от меня.

— От тебя сейчас никто не ждал этой собранности. Тебе нужно быть готовой к вечеру, не сейчас. После полудня придет служанка, поможет тебе привести себя в порядок как следует. Все это… — он делает короткий жест рукой, — было ни к чему.

Я медленно перевожу на него взгляд.

— А если я хочу выйти из комнаты? Подышать воздухом. У хладницы есть личный час в день. Я бы хотела воспользоваться им и пройтись по дворцу.

— Такой час может дать только дозволение ее господина, — отвечает он без колебаний. — А Его Высочества здесь нет. Так что ты остаешься в комнате. Ждешь служанку. Отдыхаешь. А вечером будешь готова предстать перед принцем Адарисом. Ты будешь сопровождать его во время ужина. По традиции, каждый второй и пятый день недели вся королевская семья ужинает вместе, и хладницы присутствуют в трапезной вместе со своими господами — таков дворцовый обычай. Вечером я приду за тобой и провожу.

Он делает шаг к двери, коротко скользя взглядом по моей фигуре — проверяя, достаточно ли я здорова, чтобы не упасть на этом ужине прямо под стол.

Я не отвечаю. Только наклоняю голову — ровно настолько, чтобы это можно было принять за согласие.

Когда дверь за ним закрывается, я замираю на месте, слушая, как тишина расползается по комнате. Становится смешно, что именно этот момент, когда вроде бы никто не давит, никто не приказывает, никто не смотрит — оказывается самым трудным.

Хладница не имеет права на истерику, не имеет права на страх. Внешне я по-прежнему спокойна — ровная спина, хладное лицо, ни одного лишнего жеста, ни одной эмоции наружу. Но если бы кто-нибудь мог сейчас заглянуть в мою голову… Если бы кто-то увидел, что там творится, услышал, как внутри рвется крик, как хочется вцепиться ногтями в стены, в себя, в любую возможность выбраться отсюда — он бы понял, насколько это невыносимо.

Мысли несутся, как в бешеном круге, и в этом круговороте я позволяю себе на секунду — только мысленно сделать то, чего никогда не позволила бы наяву: хватаю со столика стеклянную вазу и с размаху швыряю в стену. Она летит, разбиваясь в дребезги, осколки разлетаются по полу, олицетворяя мои несказанные слова. За ней — подушки с кровати, кувшин с водой, комод, стул, все, что только попадается под руку в этом внутреннем мраке. Я разламываю в голове кровать, разбиваю зеркало, хватаю за раму окно и пытаюсь вытолкнуть себя наружу, в этот холодный выцветший сад, туда, где нет этого удушающего порядка, нет чужой воли, нет страха быть не собой.

Позволяю себе этот внутренний разгром. На самом деле ни одна вещь не сдвигается с места, а я просто стою посреди комнаты, с прямой спиной и опущенными вдоль тела руками. Только глаза дольше задерживаются на стене, и я вижу на ней свои злость и отчаяние. Все остальное остается внутри — ни одна трещина на лице, ни дрожи в пальцах, ни малейшего движения. Я — эрида, я сдержанна. Так нужно. Так учили. Учили… служить людям, учили забирать их эмоции. Нас готовили к тому, что мы не принадлежим себе. Холодное серебро на фоне золота.

Но никто не объяснял, как выживать рядом с тем, чьи чувства могут убивать. Никто не рассказывал, что имфирион, которым мы питаемся, может стать смертельным и хватит одного прикосновения, чтобы сердце остановилось. И теперь каждый проклятый день я буду обязана прикасаться к нему. Прикасаться к тому, кто выбрал меня для того, чтобы вытаскивать его из собственного пламени.

— Серебро служит, золото правит. — Повторяю про себя, будто это должно меня утешить. Но вдруг внутри отзывается тихое и упрямое: пока серебро служит — золото правит. А если серебро перестанет служить, что тогда останется от всего их величия? Что останется от власти, если некому будет стоять в тени?