Селина

Резко вздрагиваю, открывая глаза. Вода уже холодная, кожа покрылась мурашками, я все еще лежу, полу оглушенная и провалившаяся в забытье. Темно. За окном давно ночь. Сквозь стекло видно лишь размытые отблески фонарей, тускло отражающиеся в тяжелом камне стен и на медной ручке двери.

Медленно поднимаюсь, обматываю себя полотенцем, грубая махра хрустит на груди, возвращая к реальности. Из зеркала смотрит иная, вымытая, но не отдохнувшая — с глазами, которые давно не знают нормального сна. Провожу пальцами по щеке, только сейчас вспоминая о порезе. Он не болит, кожа стянулась, но полоса слегка темнее остальной кожи. Направляю слабый поток имфириона, рубец бледнеет, но скулы тут же покрываются серебристым налетом.

Прохожу в комнату на цыпочках. Стены отдают сыростью, пол каменный, под ногами шероховатый ковер. Зажигаю первый фонарь на столе, затем второй, у изголовья кровати. В шкафу нахожу одежду, от которой пахнет свежестью. На вешалке слева висит длинная, темная тойриса из гладкой, приятной на ощупь ткани. Рядом — варнек, немного скромнее, бордовый, с серебряными ветвями по рукавам. Я беру его. Прохладный шелк ложится на голое тело почти невесомо, широкие рукава свободно свисают до запястий, подол едва касается ступней. Кушак туго обвязываю во круг талии, чтобы ткань не мешалась при движении.

Подхожу к окну, отодвигаю тяжелую штору. За стеклом — чернота. Луна почти не пробивается сквозь облака, в окне отражается только мое лицо — с инеем на скулах и уже с фиолетовым отблеском в глазах.

Завтра я надену тойрису, выйду к этим людям, выполню то, чего принц требует. Отличу правду от лжи, выдержу их взгляды. А потом… Каин обещал отпустить Ривена. Обещал дать ему свободу. Но что останется после этого для меня? Освобождение? Новая клетка? Не покидает ощущение, что я вырвалась из одного круга, чтобы попасть в следующий.

Опираюсь лбом о холодное стекло, закрываю глаза, позволяя себе короткую, почти опасную роскошь — думать не о деле, не о завтрашнем дне, а о нем.

Каин.

Внутри сразу поднимается тот самый холодный отклик, который трудно спутать с чем-то еще — тревога и любопытство, желание и злость вперемешку. Я не хочу думать о нем дольше, чем нужно, но мысли сами собираются в короткую, плотную боль: его рука, тянущая меня из воды, его ладонь на моем запястье, взгляд, который не отводит даже когда все во мне сопротивляется. И это его желание «прочитать» меня. Он говорил, что хочет понять, но я вижу в его внимании еще что-то. Слишком личное. Это не просто интерес, скорее, упрямое, почти болезненное стремление дотянуться туда, куда не должен. Проверить, а вдруг есть хоть что-то, кроме холода? Вдруг осталась искра того, что заставит мое сердце забиться?

Ловлю себя на этом и злюсь так, что едва сдерживаюсь. Позволить кому-то проникнуть глубже — глупость, опасная и для меня, и для него. Он хочет добраться до сути, а я… я не должна даже думать об этом.

Резко разворачиваюсь, чтобы уйти от окна, и краем ладони задеваю стеклянную вазу на столике — она падает, разбивается о пол с сухим, хрустящим звуком. По комнате разлетаются осколки.

— Прекрасно, — вырывается сквозь зубы.

Приседаю, начинаю все это собирать в медный поднос на столе, проклиная себя за неуклюжесть. В этот момент в дверь кто-то коротко стучит. Я вздрагиваю, пальцы замирают над осколками.

Должно быть шум привлек внимание прислуги. Если кто-то сейчас увидит меня такой, с серебром на скулах, с фиолетовыми глазами, то слухи разнесутся по башне быстрее, чем я успею прикрыться. Принцу это не понравится. Каин говорил, что пока я здесь, никто не должен узнать, кто я такая.

Стук в дверь повторяется, уже настойчивее.

— Минуту!

Оглядываюсь по комнате — где сумка с отваром Лаэра? Я точно помню, что оставила ее на столике у кровати. Бросаюсь к ней, выхватываю сумку, пальцами пытаюсь нащупать пузырек, но он куда-то завалился между складками ткани. За спиной слышу, как дверная ручка медленно поворачивается. Я резко разворачиваюсь, бросаюсь через комнату, чтобы скрыться в ванной, но ковер цепляется за ногу, и я, не удержавшись, с глухим стуком падаю на колени прямо перед кроватью. Из руки выскальзывает пузырек, катится по полу и замирает где-то под столом. Дверь распахивается, впуская внутрь полоску света.

Все застывает.

Я резко поднимаю голову и вижу Каина. Волосы у него влажные — отдельные пряди прилипли ко лбу, на висках переливается капля воды. На нем варнек глубокого, почти черного изумруда, подол ложится тяжело, но ткань подчеркивает плечи. Он скользит взглядом по осколкам, по моей фигуре, застывшей на полу.

— Ты в порядке?

— Все нормально, — отвечаю слишком резко, скорее по привычке, чем обдуманно. — Просто устала и видимо, немного неуклюжа сегодня.

— Я услышал шум. Решил, что лучше проверить самому, чем дожидаться пока сюда поднимется кто-то из стражей или слуг.

— Ну вот, пришел. Проверил? Все нормально. Но надеюсь, с меня не потребуют компенсацию за разбитую вазу.

Я подползаю поближе к столу, быстро собираю осколки и складываю их на поднос. Бессмысленно прятать раздражение — оно все равно проступает в каждом движении.

— За вазы с гостей обычно не взимают монет, но если что, я готов взять вину на себя. У меня, кажется, больше шансов договориться с Кассаром.

Я выпрямляюсь, позволяю себе выдохнуть.

— В таком случае, спасибо за спасение, буду знать, к кому обращаться, если случайно разнесу здесь что-нибудь еще.

Мне кажется, что он сейчас развернется и уйдет, но Каин неожиданно делает шаг внутрь и тихо закрывает за собой дверь. Не говоря ни слова, просто подходит ближе, опускается на колени рядом со мной и не раздумывая начинает собирать осколки. Он делает это с таким видом, будто для него нет ничего странного в том, чтобы возиться с разбитой вазой среди ночи.

— Не слишком по-королевски, — бросаю, наблюдая за ним. — Тебе не положено убирать за пленницами.

— Я еще не король, эрида, так что могу позволить себе такую роскошь. Если все, чего от меня ждут этой ночью, — собрать куски стекла в твоей комнате, считай, мне повезло.

Отмечаю, что он даже не пытается скрыть усмешку, едва приподнимает уголок губ, собирая последний кусок в ладонь.

— Заботливый принц… Снова рискуешь выйти за границы своих должностных обязанностей.

Он поднимает взгляд, задерживает его на мне, и в этот момент выражение его лица меняется — осторожность уступает место чему-то упрямому, почти дерзкому.

— А что если мне плевать на свои обязанности? Что если я хочу хотя бы раз сделать то, что хочу сам, а не то, что должен?

Он произносит это спокойно, но я вижу, как его пальцы сильнее сжимаются на осколке, как если бы ему самому было неуютно от этой искренности.

— И чего же ты хочешь?

Каин отбрасывает осколок на поднос, поднимает глаза, смотрит так, что я почти ощущаю его взгляд кожей. Он тянет руку, осторожно касается моей щеки кончиками пальцев, едва прикасаясь к серебристому следу инея на коже.

Ловлю его взгляд, и в тот момент, когда дыхание между нами становится единым, он наклоняется и целует меня. Поцелуй резкий, смелый, почти жадный. Я замираю, чувствуя, как другая его рука мягко, но настойчиво ложится мне на шею, так, что его большой палец касается щеки. Все внутри сопротивляется, привычка держать дистанцию вопит: нельзя, не должно, опасно. Но тело не слушается. Губы Каина — горячие, по-настоящему живые, с первой же секунды их тепло почти обжигает. Позволяю себе дышать этим жаром, осторожно отвечаю на поцелуй, не думая о последствиях. Но в какой-то момент все меняется. Тепло уходит, губы становятся ледяными, и Каин вздрагивает. Он медленно отстраняется, касается пальцами своих губ, скользит ими по коже, наблюдая, как на подушечках остается капля инея, но она тут же тает прямо у него на пальцах. Несколько секунд принц просто смотрит на них, а потом снова поднимает взгляд на меня. Я замечаю в его глазах удивление, и вместе с ним появляется что-то упрямое, и неожиданно нежное.

— Если бы я мог… Я бы сжег весь этот лед. Хоть раз… хоть один раз хочу, чтобы ты почувствовала, каково это, когда тебя греет не только чужой страх, а что-то настоящее, простое.

— Думаешь, это возможно?

Его взгляд скользит по моему лицу, замирает на губах, затем опускается на собственную руку, где на безымянном пальце переливается кольцо с черным камнем.

— Я не знаю, — наконец отвечает он, тише, чем прежде. — Но если бы был хоть шанс… Я бы попробовал.

Каин решительно снимает кольцо, потом отпускает, позволяя упасть на ковер между нами, и я впервые ощущаю в нем настоящие, не защищенные ничем эмоции. Растерянность, злость на самого себя, боль, сжатую в груди, ту самую нежность, которую он скрывал под холодной броней дисциплины и что-то еще, странное, едва различимое.

Он медленно тянется ко мне, ладони ложатся на мои щеки, его поцелуй теперь не сдержанный, а голодный. Чувства Каина проникают в меня — боль, вина, желание, горечь, а главное — невыносимое притяжение. Все это не волной, а водопадом, проникает под мою кожу, словно его эмоции нашли во мне не врага, а точку притяжения.

— Останься здесь, — выдыхает он между поцелуями, — хотя бы на эту ночь, не уходи в свой холод.

Что?

Селина, что ты творишь? Зачем ты отвечаешь на его поцелуй? Он делает это… из чувств, из какой-то своей упрямой нежности, а ты? Что ты ищешь в этом мгновении — спасение, тепло или простое забвение? Проклятие, Каин такой горячий… Его ладони, губы, словно дышат жаром, а я, вся пропитанная холодом. В голове вспыхивает тревожная мысль: остановись, еще не поздно, соберись, оттолкни его, ты не должна… Но пальцы сами тянутся к его лицу, сейчас хочется утонуть в его прикосновениях, раствориться в этой хрупкой, безрассудной близости и согреться.

Ладони принца скользят по моей шее, по плечам, потом осторожно опускаются к поясу. Ткань легко поддается, соскальзывая с талии и падает на ковер. Я ощущаю, как он раздвигает полы моего варнека, аккуратно стягивает его с плеч. Ткань плавно сползает по рукам, скользит по спине, затем волной ложится вокруг бедер, полностью обнажая меня перед ним. Его губы все это время не отрываются от моих, поцелуй становится требовательней, в нем нет осторожности, только жадное желание быть ближе.

Все это похоже на какой-то сон. Может, я и правда все еще сплю в остывшей ванной, и мне просто снится Каин. Как иначе объяснить происходящее? Не может же быть такого — не может быть, чтобы он, принц Веларрона, сблизился со мной настолько сильно, чтобы вот так забыть про все, что было между нами и целовать меня, эриду? Если это и сон, значит, он слишком реалистичный. Потому что я не смогла бы себе вообразить такие ощущения. Я бы не смогла придумать тот жар, который он выдыхает мне в губы. Каждый его выдох — как вспышка, от которой внутри все срывается с привычных мест. Сейчас его губы скользят по моей шее, ниже, к ключице, дыхание горячее, чем я могла представить, и тело откликается так быстро, что становится страшно. Он прикусывает кожу достаточно ощутимо, чтобы по всему телу разлились мурашки, чтобы я сама перестала дышать ровно.

Я не верю себе. Не верю в это тепло, не верю в себя такую — разрешающую быть уязвимой, перед человеком. Если это сон, пусть он не кончается. Если это реальность… тогда я впервые за много лет хочу остаться здесь, с ним до самого утра. Пусть я завтра проснусь одна, пусть он скажет, что это была ошибка, пусть снова наденет свое кольцо, вернет себе сдержанность. Но сейчас — сейчас это самое настоящее, что было у меня за всю жизнь.

Медленно тяну за край его варнека, стягиваю ткань с плеч, позволяю ей упасть рядом с моей, оголяя его грудь и свежую полоску затянувшейся раны. Каин притягивает меня к себе, кладя ладони мне на талию. Я уже прекрасно понимаю, что будет между нами дальше. Главное — держать себя в руках и помнить, что если отпущу контроль хоть на секунду, если позволю себе забрать слишком много, увлекусь и отберу все его чувства, оставлю только пустоту. Нет. Нельзя — нельзя пить из него имфирион до последней капли, нельзя делать его сосудом для своего голода.

Каин прижимает меня к себе сильнее, опускает на мягкий ворс ковра, а потом целует еще требовательнее. Я отвечаю так же, кусаю его губу, впиваясь ногтями в плечи. Не могу остановиться — мне мало этого жара, мне нужно больше, ближе, сильнее.

Принц закидывает мою ногу себе за спину, плотно прижимая к себе. Я уже не могу думать ни о чем, кроме того, что будет дальше. Его ладонь крепко держит меня за бедро, не позволяя отстраниться. Мое тело само подается ему навстречу, выгибаясь, когда он двигается вперед. Каин прижимает меня к полу, и в каждом его толчке есть не только желание, но и стремление забрать мой лед себе.

— Скажи… свое имя. Я хочу слышать. — Он склоняется ближе, почти полностью нависая надо мной. — Громче, эрида. Скажи, как тебя зовут.

Я ловлю его взгляд. Выдыхаю прямо ему в губы.

— Селина. Меня зовут Селина.

В ответ он еще сильнее прижимает меня к себе, будто мое имя — это пропуск к самому центру моего холода.

— Селина… — Он склоняется ко мне, почти утыкаясь лбом в мои волосы. — Я хочу, чтобы ты осталась. Не только на эту ночь. Мне плевать, кто ты и какая ты. Только останься… Слышишь?

Остаться…

Нет, принц, я не могу остаться. Не смогу, даже если бы очень захотела. Но сейчас… сейчас не хочется думать об этом. Не хочется думать ни о завтрашнем дне, ни о клетке, ни о цене, которую придется заплатить за этот миг.

Его движения становятся быстрее, и каждый раз, когда его бедро или ладонь задевает что-то особенно чувствительное, из моих губ вырывается звук, который я не могу в себе удержать. Я задыхаюсь под ним, хватаю ртом воздух, забываю, как правильно дышать, как правильно себя вести. Хочется только одного — чтобы он не останавливался, пока я сама не растворюсь в его жаре и в собственном странном желании.

В какой-то момент он меняет угол, сильнее прижимая меня к себе. Я выгибаюсь навстречу ему, уже не пытаясь сдерживать себя — вся дрожу, захлебываясь от его чувств, и этот стон звучит так громко, что кажется, он заполняет всю комнату. В это же мгновение он срывается за мной, его тело напрягается, дыхание становится рваным. Впитываю его эмоции — разом всю силу, всю сдержанную страсть, боль, жажду, напряжение. Все это разгорается во мне, становясь почти невыносимо ярким.

— Ты правда хочешь бросить себе вызов, Каин? — выдыхаю прямо у его уха. — Хочешь проверить, сможет ли твой жар растопить лед моего сердца?

Я провожу пальцами по ране на его плече.

— Не боишься, что биение моего сердца станет для тебя последним?

Я замечаю, как в нем что-то меняется. На губах появляется легкая, почти дерзкая улыбка, словно моя угроза только подстегивает его.

— Пусть так, — отвечает он, не отпуская меня, наоборот, прижимает ближе, чтобы я слышала его. — Если твое сердце когда-нибудь забьется, я хочу быть первым, кто его услышит. Если для этого нужно обжечься, я согласен сгореть, Селина.

Он говорит почти шепотом, но каждое слово, как клятва. Для него это, наверное, просто легенда, миф, старая страшная сказка, которую он решил сделать своей. Пусть так.

Каин тянется ко мне снова, поцелуй становится мягче. Я отвечаю, позволяя себе короткую слабость — быть не оружием, не эридой, не пленницей, а просто женщиной рядом с мужчиной.

В этой тишине ночи, среди осколков стекла и затухающего пламени фонаря, я впервые не хочу возвращаться в свой холод. Даже если знаю, что рассвет все равно приведет нас к той границе, за которой лжи будет больше, чем этих ночных признаний. Но пусть хотя бы до утра останется только это — два тела на каменном полу, запах льда и огня, и надежда, что жар Каина был сегодня сильнее моего собственного инея.