Сколько себя помню, люди при виде меня всегда пытались сбежать — рвались прочь, царапались. Бывали те, кто падал на колени, без попытки вырваться, но это было не покорство, а ступор от страха. А тут идет ко мне сам и опускается на колени передо мной.

Я внимательно смотрю на него. Мужчина уже не молодой, крепкий, с ясными голубыми глазами под густыми светлыми бровями. Рубашка расстегнута у шеи, и я замечаю, как его мозолистые пальцы снова и снова поправляют ворот, не находя себе места. Наблюдаю за этим, пока Каин объясняет, что от него требуется.

Утром, когда я проснулась, подумала, что после ночного пожара он не придет. Забудет, переложит все на кого-то другого, будет слишком занят или слишком зол, чтобы думать о моем состоянии. Но нет — пришел. Сам привел ко мне добровольную жертву.

Нет, я не собираюсь его осушать. Хотя мысль — сделать это прямо на глазах у принца чертовски манит. Показать ему, кого он держит в цепях. Каин хочет видеть во мне человека? Я могу показать чудовище.

Каин молча отстегивает скобу на моей правой руке и не спешит отступать, оставаясь рядом и явно намереваясь следить за каждым моим движением. Его пальцы крепко ложатся на рукоять меча, готовые в любой момент сорваться и остановить меня, стоит лишь переступить черту.

Я наконец тяну руку к шее мужчины, и это движение дается тяжело. Пальцы не сразу слушаются, и я медленно разжимаю их, заставляя подчиниться. Когда моя ладонь касается его кожи, он вздрагивает — не то от испуга, не то от холода моей ладони. Наконец, начинаю осторожно втягивать его тревогу. Через ладонь проходит теплая волна имфириона, поднимается выше и наполняет грудь. Иней на коже начинает таять и исчезает, растворяясь тонкими нитями.

Я краем глаза замечаю, что Каин не сводит с меня взгляда. Он следит за каждым моим движением, и я понимаю, что больше всего его внимание приковано к моим глазам. И я знаю, что он сейчас в них видит. Тусклый, почти мертвый оживает, становится насыщенным аметистом, зрачки расширяются, цепляя свет. Мужчина под моей рукой начинает дышать чаще, сердце у него бьется так громко, что мне почти не нужно вдыхать, имфирион сам тянется ко мне. Стоит лишь позволить, и я вытяну из него все. Но нет, нельзя. Неохотно убираю руку, позволяя ему отползти в сторону. Этого мало, но достаточно, чтобы не начать мерзнуть еще несколько дней в этих стенах.

— Оправдала ли я твои ожидания? — спрашиваю с интересом. — Так в твоих глазах выглядят чудовища?

Каин молчит несколько секунд, внимательно разглядывая лицо мужчины, который с трудом поднимается с колен и сразу прижимает руку к шее. Я замечаю следы своих пальцев на его коже. Они светятся бледным серебром, и я знаю, что это скоро исчезнет, но в первые мгновения выглядит так, словно я оставила на нем свою метку.

Я перевожу взгляд на Каина и отмечаю, что он не меняется ни в лице, ни во взгляде. Только его пальцы чуть сильнее сжимают рукоять меча. Он поворачивается к стражнику, который вошел в комнату, и коротко кивает в сторону мужчины.

— Уведи его. И заплати столько, сколько было обещано.

Стражник слегка наклоняет голову и быстро уводит мужчину, что-то тихо говоря ему о серебре, которое тот получит.

Я задерживаю взгляд на Каине. Какой честный и добросовестный, привел эриде пищу, оплатил, все по порядку. Прямо как… как они это делают в тавернах. Помню это слово из рассказов наблюдателей. Люди приходят в эти места и платят за пищу. Но он ведь принц, мог бы приказать, заставить, но нет, поступил по совести. Главное, только чтобы он потом не потребовал платы уже от меня.

Каин подходит ближе. Не слишком грубо, но и без лишней осторожности пристегивает мою руку обратно к кольцу на подлокотнике.

— Когда ты это делаешь, — спрашивает он, не поднимая глаз от замка, — что ты чувствуешь?

Принц делает паузу, и я замечаю, как ему сложно дались эти слова. Будто они не вписываются в привычную речь, не укладываются в понятный для него порядок. То ли не хочет показывать свой интерес, то ли сам не до конца понимает, как вообще возможно питаться не хлебом, не мясом, а страхом, болью, и тревогой. Внутри коротко вспыхивает мысль, что наверное, для них эриды нечто чуждое, неуловимое, слишком далекое, чтобы воспринимать как часть мира. Но он все равно спрашивает.

— Почти ничего, — отвечаю прямо, наблюдая, как он защелкивает замок. — Нет вкуса, нет цвета. Просто прилив тепла. После голода, как вдох, когда долго не дышал.

Я встречаюсь с ним взглядом, и вижу, как в его глазах что-то сжимается и уходит внутрь.

— Ты думал, что найдешь в этом что-то человеческое? — спрашиваю без упрека. — Ждешь, что во мне проснется сожаление или стыд? Ты спрашиваешь, что я ощущаю, когда вытягиваю эмоцию? Ощущаю, что продолжаю жить. Все остальное не имеет значения.

— Я не об этом, — произносит он, все еще сжимая пальцами скобу на моей руке. — Я и так знаю, что ты не чувствуешь жалости к своей жертве. Мне не это интересно, эрида. Я хочу понять другое… Это тепло, которое ты описываешь, оно зависит от того, какую эмоцию ты поглощаешь?

Я моргаю, позволяю себе короткую паузу.

— Для чего ты это спрашиваешь?

— Просто хочу знать. Если бы я привел к тебе человека, который не боится, а тот, кто испытывает нежность, счастье или доверие, ты почувствовала бы то же самое?

Я замираю. Не потому что вопрос опасен — он наивный. Неправильный. Невозможный.

Нежность? Счастье? Доверие?

Каин говорит это вслух, явно не понимая, насколько мне чуждо все, что он перечисляет. Как можно питаться тем, чего никогда не ощущала даже мимолетно?

— Я не могу тебе этого объяснить, — отвечаю, не понимая, как вообще мне отвечать на такое. — Нежность, доверие… для меня это только слова, не больше. Так устроен этот мир, все боятся того, чего не понимают, и меня в том числе. Счастье — это не то, что можно взять силой, принц. Оно ускользает, едва к нему прикасаешься. Для меня любое светлое чувство слишком хрупкое, оно гаснет, как только ощущает мой голод. Люди не умеют испытывать нежность к тому, кто держит их за горло.

Я на мгновение задерживаю взгляд на его руке и замечаю кольцо с черным камнем. Серебро холодно блестит, камень почти не отражает свет, и я невольно задерживаюсь на нем дольше, чем нужно, прежде чем снова поднять глаза.

— Для меня нет в людях ни восторга, ни радости, ни того, что вы называете нежностью. Все, что я пробовала — только страх, раздражение и ненависть. Это единственный вкус, который мне предлагают. Я не знаю, изменилось бы что-то, если бы дали другое. Но ни один человек не пришел бы ко мне с восторгом, даже если бы мог.

Я шевелю пальцами, проверяя, насколько они снова начали слушаться.

— Если ты хочешь, чтобы я питалась чем-то другим, тебе придется найти того, кто не оборвет свое чувство, увидев мои глаза. Кто не дрогнет от прикосновения.

Я не верю, что он найдет такого. Даже если притащит сюда кого-то с сияющими глазами и открытым сердцем, достаточно будет одного моего взгляда, одного моего шага и все свернется внутрь инстинктивно. Страх всегда сильнее, потому что он древнее. Он глубже в человеке, чем счастье. Счастье хрупкое, его можно задавить даже тенью. А я — не тень. Я сама тьма, если верить тем, кто хоть однажды стоят передо мной.

Я прищуриваюсь, смотря на него внимательнее.

— Зачем ты вообще спрашиваешь это? Придумываешь новую пытку? Хочешь проверить, что будет, если накормить меня чем-то светлым? Надеешься, что из-за этого я вдруг… заплачу?

Он молчит. Не спорит и не пытается возразить. И этого оказывается достаточно.

— Вот оно как, — выдыхаю, почти усмехаясь. — Думаешь, радость пробьет лед лучше боли? Что если меня тронет не страх, а… радость — появится та самая чудесная слеза, которую ты так хочешь выдавить?

Он резко поднимает на меня взгляд.

— На это было бы глупо надеяться.

Я откидываюсь в кресле, насколько позволяют оковы. Металл тянет за запястье, отзываясь неприятной тяжестью.

— Кстати, — бросаю будто между прочим, — слухи о твоей свадьбе с принцессой Элмора дошли даже до этих стен.

Он замирает всего на мгновение.

— Кажется, у людей принято поздравлять в таких случаях, да? — добавляю я, приподнимая подбородок. — Поздравляю, принц. Надеюсь, от своей жены ты получишь больше тепла и сердца, чем можешь найти во мне.

Смотрю на него. Его реакция почти незаметна, но я вижу, как пальцы слегка напряглись, а челюсть сжалась. Даже такой короткий выпад способен выбить его из привычной роли. Не любит, когда о нем знают больше, чем положено.

— Спасибо за поздравление, эрида, — устало отвечает он. — Я тоже надеюсь, что однажды ты сможешь сказать это с настоящим чувством. Если вообще сможешь.

Он моргает, собирая себя обратно этим движением, в лице снова проступает привычная жесткость.

— Ты получила свою пищу, как я и обещал. Дальше все продолжится, как было.

Я не отвечаю. Только наблюдаю, как он разворачивается и идет к двери теми же выверенными, тихими шагами, что и всегда, когда хочет скрыть что-то за контролем.

Принц хочет, чтобы все продолжилось, как было.

И будет.

Только он не понимает, что с каждой такой паузой, с каждым его взглядом в сторону, я узнаю о нем не меньше, чем он узнает обо мне.