Селина

Стою под струями горячей воды. По полу разливается пар, но на коже ни капли тепла. Чувствую, как в меня утыкается взгляд стражника. Он высокий, плечи широкие, в темном мундире без знаков отличия. Волосы светлые, коротко острижены, на подбородке небрежная щетина. Он неподвижно стоит у двери, как часть стены, только глаза неотрывно следят за каждым моим движением. Этот человек опасается, что я выпрыгну из ванны, сорву цепь и перебью всех, кто попадется под руку.

Неудивительно, что он так напряжен, ведь мое тело почти полностью затянуто инеем, и сейчас этот вид открыт ему во всей красе. Лед проступает серебристой коркой на ключицах, талии, бедрах, пальцы на руках едва шевелятся, суставы скованны так, что движения даются с усилием. Даже горячая вода не может пробить этот слой льда, который держится внутри, как живое, упертое существо. Вдыхаю страх стражника, он густой, вязко тянется ко мне. Я могла бы вцепиться в него прямо сейчас, всего один рывок и он обмяк бы, а я на минуту перестала бы мерзнуть. Но цепь тянет к стене, не дает совершить этот порыв. И, впрочем, я не собираюсь сейчас строить из себя голодного зверя, жадно рвущегося к теплу. Опускаю взгляд, пропуская мимо то, что могло бы стать охотой, поворачиваю кран и заворачиваюсь в полотенце. Стражник наконец решается подойти ближе. Он берет меня за запястье и снимает оковы, металл со звоном падает на пол. Тут же подает мне аккуратно сложенную одежду: черную рубаху, штаны, высокие сапоги, с кучей завязок, сверху ремень. Все чужое, все пахнет не мной.

— Его Высочество приказал, чтобы ты оделась в это, — мямлит он, избегая смотреть мне в глаза.

Скольжу по одежде взглядом, почти с усталой злостью.

— Я не буду надевать человеческое тряпье. Где моя одежда? — спрашиваю, хотя понимаю, что моя броня теперь бесполезна. Она вся в крови, с разорванными ремнями, прорвана крюками в нескольких местах. Но все равно я бы предпочла надеть хотя бы остатки этой брони, чем то, что он подсовывает мне сейчас.

Стражник медлит, видно, что пытается подобрать слова, чтобы не нарваться на мое раздражение.

— Ее… ее пока нельзя вернуть, — произносит он, наконец. — Его Высочество распорядился, чтобы ты переоделась в это.

— Тогда я останусь в полотенце, — бросаю, перехватывая ткань на груди.

Стражник смотрит на меня так, будто не знает, что страшнее — спорить со мной или потом объяснять принцу, почему я хожу полуголая. Пальцы у него дергаются, видно, что он готов всучить мне одежду силой, но в последний момент останавливается. Я отворачиваюсь, переступаю через цепь на полу и направляюсь к двери. За деревянной створкой находится главная комната охотничьего дома, та, что всегда пахнет дымом, старой кровью и шкурой, натянутой на стены.

В центре комнаты стоит он. Каин. Весь этот холодный мрак сразу сжимается вокруг его фигуры.

— О, сам принц Безжалостный, — протягиваю, не пряча усмешки в голосе. — Где же твой глупый алхимик с инструментами и ядами?

Каин смотрит на меня дольше, чем обычно. С последнего его появления прошло достаточно времени, чтобы я успела измениться и он это видит. Взгляд скользит по инею на моей коже, что проступает на ключицах, тянется к шее и выше к глазам. Я замечаю в отражении в оконном стекле, что один зрачок, тронутый инеем, стал почти бледным. На лице принца отражается не столько растерянность перед моей наготой, сколько осторожный трепет перед этим холодом, прорастающим изнутри наружу.

Неужели он впервые видит голодную эриду? Я не чувствую его эмоций, но клянусь, на его лице на миг мелькнуло что-то странное. Не просто внимание, не привычная сосредоточенность, а темная, тянущая смесь пугающего ужаса и… беспокойства. Он гасит это быстрее, чем я успеваю понять, было ли оно вообще, но этот короткий миг уже врезался в память. И теперь, глядя на него, я почти уверена — Каин не ожидал увидеть меня такой. Вижу, как его плечи напрягаются, пальцы сжимаются на пряжке ремня. Он заставляет себя выпрямиться, собрать рассыпающиеся мысли обратно в привычный порядок.

— Почему ты не оделась? — спрашивает наконец.

— Я не стану носить человеческую одежду. Не буду надевать ваши тряпки.

Он подходит ближе, двигаясь неторопливо, так словно каждое его движение проходит через слой внутренней дисциплины.

— Одевайся, эрида. Мне плевать, чье на тебе будет тряпье. Но если ты еще раз выйдешь ко мне в одном полотенце, я сниму его с тебя и пристегну к креслу. Без него.

Он делает еще шаг, между нами остается всего пара ладоней. Наклоняется так близко, что дыхание касается виска.

— Думаешь, я не сломаю твое упрямство здесь, на этих досках?

Я выдерживаю паузу, смотрю ему в глаза. Медленно, с тем же вызовом, который никто еще не смог у меня отобрать, стягиваю полотенце с груди, позволяю ткани скользнуть по телу и упасть к ногам. В комнате становится тише. Каин не двигается и не отступает. Его взгляд скользит по моему телу, не задерживаясь ни на чем, но я чувствую, что он видит все, вплоть до мельчайшей трещины в серебристой корке.

— Прекрати, эрида. Одевайся.

Я не чувствую стыда. Никогда не понимала, зачем он нужен. Эта нагота — не столько вызов, чтобы дать понять принцу, что меня не страшат его угрозы, сколько проверка, пробьется ли через его защиту хоть одна эмоция, хоть слабый отклик. Смотрю на него внимательно, и вижу, как черты его лица становятся резче. В этот момент ему явно приходится удерживать внутри что-то острое и неудобное.

— Я сказал, — повторяет он, — оденься. Сейчас же.

Я все еще не двигаюсь, давая себе несколько секунд, чтобы рассмотреть его реакцию. Холодная волна внутри медленно отступает, уступая место тому самому напряженному ожиданию — вот-вот в нем что-то треснет. Но Каин держится.

Молча разворачиваюсь к стражнику. Тот, сжав плечи, протягивает сверток одежды. Беру рубаху, натягиваю ее через плечи. Руки не гнутся, пальцы с трудом справляются с пуговицами, но я заставляю себя двигаться, застегивая все на себе, заковывая себя в новую, навязанную оболочку. Дальше следуют штаны, сапоги, ремень.

Когда последний узел затянут, выпрямляюсь, отбрасываю мокрые волосы и встречаю взгляд принца. Я ищу в нем хоть что-то: удивление, разочарование, удовлетворение, но, как всегда, утыкаюсь в безмолвие. Его эмоции для меня закрыты.

Стражник коротко кивает на кресло. Ну конечно. Искупали, теперь можно и в «кроватку». Проклятое кресло. Я уже и не помню, когда в последний раз просто лежала, кажется, даже тело успело забыть это ощущение, когда можно раскинуться на чем-то мягком, почувствовать хоть слабую тяжесть, уходящую вниз. Здесь всегда только эти жесткие края, ремни, спинка, которую никак не примешь под себя.

Двигаюсь к креслу, не торопясь. Хочется хоть немного отсрочить момент, когда снова придется стать частью этой конструкции. Краем глаза замечаю, что Каин следит за тем, как я медленно опускаюсь в кресло. Спина касается холодной обивки, пальцы привычно находят подлокотники, тело само подстраивается под ремни. Позволяю стражнику приковать меня. Металл царапает кожу, одежда тут же собирается складками под запястьями.

— Оставь нас, — бросает Каин, когда тот заканчивает с последним креплением.

Стражник, явно только и ждал разрешения исчезнуть, торопливо выходит, прикрывая за собой дверь.

Я смотрю прямо на принца, не моргаю, позволяю себе короткую усмешку, в которой больше усталости, чем злости.

— Думаешь, если загнать меня под горячий душ, иней оттает? Можешь водить меня в ванну хоть каждый час. Это ничего не изменит. Тепло для меня, это не вода и не одежда. Я не согреюсь, пока не насыщусь, а чем я питаюсь, ты и так знаешь. Если ты не позволишь мне… накормить себя, то будешь наблюдать, как я замерзаю. Сначала медленно. Потом быстрее, пока не перестану видеть и дышать. И когда в этом кресле останется только ледяная оболочка, вот тогда ты и попробуешь выцарапать из меня слезу. Может, твой алхимик подскажет, как выдавить чудо из мертвого тела.

Каин молчит слишком долго, чтобы это было просто равнодушие. В его взгляде ни толики волнения, ни попытки отвести глаза. Только задумчивость, от которой по спине ползет раздражение. Он не торопится отвечать, несколько секунд держит паузу, словно решает вопрос не здесь, а где-то глубоко в себе.

Я не понимаю его. Он сам говорил, что не хочет моей смерти, зачем тогда держит меня на одной воде, будто надеется, что я питаюсь эмоциями из воздуха. Если бы все было так просто, наш род не оказался бы на грани вымирания. Эриды умеют улавливать эмоции, иногда даже без прикосновения, но это не питание, а только дразнящий запах. Как вдохнуть дым, не проглотив огня. Для настоящего насыщения необходим прямой контакт. Может, ему это и нужно, чтобы я мучилась, пока не стану совсем прозрачной, безвольной, безопасной. Или это способ заставить меня просить — просить вслух.

Он наконец выдыхает, сдвигая брови.

— Объясни. Что тебе нужно на самом деле, чтобы вот это все остановить? — Он склоняет голову, цепляясь взглядом за мое лицо. Похоже, он и сам не верит, что задает такие вопросы.

Я всматриваюсь в него, пытаясь понять, это новая игра или реальный вопрос. Каин и правда не знает? Неужели те, кого он пленял до меня, не питались или он просто никогда не смотрел на них? Бросал эридов, оставлял на волю Рогнара и больше не возвращался к ним?

— Мне нужен человек, — произношу медленно. — В состоянии сильной эмоции. Я должна коснуться его. Просто находиться рядом недостаточно. Я могу чувствовать, но не насыщаться. После этого… человек остается жив. Вот что тебе нужно знать.

Я вижу, как он вслушивается в каждое слово, стараясь уложить это внутри себя. Молчит еще дольше, словно взвешивает риск, прокручивает варианты.

— Хорошо, — произносит наконец, — скоро ты получишь… пищу.

— Сам приведешь? Или накормишь меня своей ненавистью?

Он на секунду прищуривается, уголки губ едва приподнимаются в жестком подобии улыбки.

— Поверь. Моей ненависти хватит, чтобы накормить целый отряд эридов. Но пока ты здесь — не рассчитывай даже на это. Получишь ровно столько, сколько нужно, чтобы не умереть. Не больше. После, все продолжится, как было. Ты понимаешь меня, эрида?

— Я понимаю тебя, принц и знаю цену твоей заботы.

В его взгляде появляется та самая тень усталой злости, которая всегда следует за каждым нашим разговором. На этот раз он даже не старается скрыть ее.

— Жди. Утром к тебе приведут пищу. Постарайся… — он бросает короткий взгляд на мои руки покрытые инеем, потом снова возвращается к моему лицу, — не замерзнуть до этого.

Он выходит, закрывая за собой дверь сильнее, чем требует ситуация, замок щелкает глухо. Я не двигаюсь. Остаюсь в кресле, ощущая, как с каждым мгновением дыхание становится тише, а тело тяжелеет под навязанной одеждой. Все, что было раньше, сужается до одной точки. Ждать, сколько прикажет принц, и брать ровно столько, сколько он даст.

И я жду.

***

Просыпаюсь резко, во круг темно. Несколько секунд не могу понять, что именно выдернуло меня из сна. Прислушиваюсь, отмечая каждую деталь. За стеной шумят, кто-то суетится. Звенят доспехи, сапоги быстро цокают по каменной дорожке, раздается сдержанная ругань и короткие приказы, иногда кто-то смеется — смех резкий, нервный, совсем не к месту.

— Горит, слышишь? Прямо у пристани, — голос за стеной сиплый, охрипший.

— Какой корабль? Не мог же сам вспыхнуть…

— Элморский. Корабль ее Высочества.

Слова проникают сквозь полусон — «горит», «Элморский корабль», «Ее Высочества».

— Не иначе, терионцы. Так бы просто не загорелся, сам подумай.

— Молчи, идиот. За такие слова головы летят.

— Она уже знает? — тихо, почти испуганно.

— Принцесса? Думаешь, ее не предупредили? Уже на ногах, скорее всего. Его Высочество с ней, сам видел — не спал всю ночь.

Элморский корабль. Пожар у самой пристани. Внутри вспыхивает короткая догадка. Может, кто-то из наших все же пересек границу? Помнится, Ривен еще на Совете предлагал сжечь корабли. Тогда Верховный оборвал его одним словом, но у Ривена хватило бы упорства ослушаться. Но я до сих пор не знаю, что с ним. После той ловушки, где его усыпили, все оборвалось. Жив ли он? Или его уже давно нет и он теперь лежит в одной из ям у человеческих стен.

Я приподнимаюсь на локте, так что цепи звякают о край кресла, и снова прислушиваюсь к голосам за дверью.

— Слушай, если Элмор решит, что это наши подожгли? И никакого брака не будет. Принцесса взбесится, Его Высочество на Совете будет рвать и метать. Ты понимаешь, что это значит?

Второй фыркает.

— Да кто на своей же земле подставляться станет? Нет, не наши. Если союз нужен, никто бы не рискнул прямо под носом у Его Высочества. Это не война, это провокация. Я думаю, что это королева Териона — Майриса устроила, чтобы не дать Элмору договориться с Веларроном.

Значит, союз.

Внутри все собирается в единый узел. Пожар на Элморском корабле, обсуждение провокации, страх перед срывом союза. В этих деталях нет ничего для меня личного, только последовательность фактов. Значит, Терион враждует с Веларроном, а союз с Элмором для них попытка перехватить преимущество. Принц собирается жениться на принцессе Наэль и для них это возможность получить поддержку в войне. Власть, договоры, обмен обещаниями, новые границы на карте. А между делом — хладоносец в цепях, на случай, если кому-то нужно будет доказательство, что принц способен держать на поводке даже то, чего остальные боятся. Или, если понадобится даст показательное чудо, ради которого я должна буду «сломаться» и заплакать в нужный момент.

Снаружи, гул нарастает. Во дворе вдруг срывается чей-то крик, слышен топот сразу нескольких пар сапог.

— Там, у сарая! Не дай уйти!

Следом слышу металлический лязг, сдавленное «Держи его!» Во дворе явно кого-то ловят. Несколько секунд слышен глухой гомон, потом все затихает.

Я сижу в кресле, слушаю, как где-то снаружи кипит суета, а меня это не касается.