Безрадостная рутина, которая всегда сопровождает смерть, шла своим чередом. Холодная погода и война существенно ограничили внешние атрибуты траура. Через два дня после смерти миссис Винтур ее тело обрело вечный покой на кладбище церкви Троицы. Кладбищенский сторож сказал мне, что земля настолько промерзла, что у могильщиков сломались лопаты. Но у миссис Винтур хотя бы имелась могила. В Нью-Йорке повсюду лежали незахороненные трупы в ожидании оттепели. На похоронах было совсем мало скорбящих, ибо в последние несколько лет миссис Винтур вела крайне замкнутый образ жизни. К тому же большинство ее друзей или умерли, или покинули город.

Судья стал похож на тень себя прежнего. Кончина любимой жены вскоре после смерти сына окончательно лишила его жизненных сил. Слуги, особенно старик Джосайя и Мириам, горевали почти так же сильно, как и их хозяин. Возможно, при жизни роль миссис Винтур сводилась к нулю, но после смерти она расцветила новыми красками существование всех домочадцев.

Накрывшая наш дом печаль заставляла меня стыдиться своего тайного счастья. Более того, печаль эта, как ни странно, даже усиливала мое наслаждение. Впрочем, как и оставшиеся без ответа вопросы относительно связи миссис Арабеллы с Роджером Пикеттом.

Теперь меня волновало лишь одно: придет ли миссис Арабелла ночью ко мне в спальню. Я был точно голодный ребенок, которому дали возможность порезвиться в кондитерской лавке. И миссис Арабелла, как мне казалось, чувствовала то же самое.

Мы понимали, что это не может продолжаться вечно. И жили в постоянном страхе разоблачения, что лишь удваивало удовольствие. Если бы не страшные времена, перевернувшие все вверх дном, мы вообще не смогли бы скрыть нашу связь. Однако сейчас круг домочадцев на Уоррен-стрит существенно сузился; в условиях войны заведенный порядок в доме оказался разрушен до основания, а холод заставлял здешних обитателей, забыв о своих обязанностях, жаться к любому теплу. Так что нам не мешали.

По-моему, только один человек нас подозревал: Мириам. Арабелла говорила, это не имеет значения, ведь Мириам была искренне предана ей, а так как я не позволил капитану Винтуру продать ее, чтобы расплатиться с долгами после игры в триктрак, видела во мне своего спасителя.

И хотя Арабелла, возможно, вполне обоснованно не сомневалась в преданности своей служанки, лично я не был абсолютно уверен насчет отношения Мириам к моей особе. Я заметил, что она исподтишка наблюдает за мной, когда думает, что ее никто не видит.

Но я сказал себе: «Что плохого в том, что девушка так предана своей хозяйке?» К сожалению, я забыл, что можно быть преданным не одному, а сразу нескольким близким людям.

Как-то вечером мы с Арабеллой оказались наедине перед камином в библиотеке. Впервые за долгое время в комнате стало тепло. Старый друг семьи прислал судье Винтуру несколько центнеров угля – небывалая роскошь во время войны. То, что Арабелла сидела так близко, было и наслаждением, и мукой для меня, ибо обитатели дома постоянно сновали туда-сюда. И я не осмеливался дотронуться до нее.

После смерти миссис Винтур прошло пять дней. Мы с Арабеллой сидели, положив ноги на каминную решетку, на допустимом приличиями расстоянии друг от друга. Судья уже удалился на ночь. Теперь он спал в маленьком кабинете, где умерла его жена. Ему казалось, что если он ляжет туда, где она сделала свой последний вдох в прежней земной жизни, то окажется ближе к ней.

На полу возле кресла Арабеллы стояла гобеленовая, с деревянными ручками, сумка для шитья. Порывшись в ней, Арабелла достала клеенчатый пакет, который капитан Винтур нашел в Маунт-Джордже. Нитки, сшивавшие пакет наверху, были распороты. Арабелла перехватила мой взгляд.

– Я должна принять решение, – заявила она.

– Разве? Но определенно не сейчас.

– Нет, сейчас. – Она положила пакет на колени. – У нас так мало времени. У вас и у меня. Вы и оглянуться не успеете, как вернетесь к себе в Англию. А что касается меня… Бог знает, что может случиться.

– Поедем вместе в Англию! Бросьте этот пакет в огонь и поезжайте со мной!

– Я не могу оставить свекра. Это его убьет.

– Возьмем его с собой.

Арабелла с улыбкой покачала головой:

– Он в любом случае не поедет. Да и на что мы будем жить?

– Не знаю. Что-нибудь придумаем.

– Я не могу жить под одной крышей с вами, сэр! – Арабелла изобразила притворный ужас. – С женатым человеком!

Ни один из нас не говорил о любви. Ни один из нас не упоминал Роджера Пикетта.

Арабелла достала из пакета несколько сложенных бумаг:

– Быть может, это даст нам ответ на вопрос. В конце концов, если я действительно госпожа удачи, то для меня нет ничего невозможного.

– А разве исход дела не зависит от того, кто победит в этой войне. И удастся ли найти золотую жилу? Если она вообще существует.

Арабелла бросила на меня сердитый взгляд:

– Мне больше не на что надеяться, сэр. Так что сойдет и это.

Наклонившись, я взял ее за руку, нарушив негласное соглашение прикасаться друг к другу только в моей спальне.

– Тогда позвольте разделить с вами эту надежду. Можно взглянуть на бумаги?

Она охотно отдала мне содержимое пакета:

– Вы были правы насчет загадки. Вот, посмотрите.

Там были документы, подтверждающие право собственности на поместье, которое мистер Пикетт продал ее отцу Генри Фруду, включая хозяйский дом, бараки для рабов, дом управляющего, многочисленные строения и хозяйственные постройки, а также семьсот акров земли. С виду документы были в полном порядке, и я вернул их Арабелле.

Осталась только страница, вырванная из напечатанной книги. Наверху стоял заголовок «Заключение»; на странице было двадцать строчек стихотворного текста, начинавшегося так:

Внезапно я представил себе своего отца, умершего двадцать лет назад, и то, как он сидит в гостиной и читает нам, детям, вслух. Насколько я помню, это было в моем далеком детстве, одним длинным летним днем, и стихи, которые отец читал своим глубоким тихим голосом, настолько убаюкали меня, что я уснул.

Когда я странствовал по дикой пустыне этого мира, я наткнулся на одно место, где находился вертеп.

– Вам знакомы эти строки? – спросила миссис Арабелла.

– Да, – ответил я, удивившись, что она не узнала этих строк.

Там я лег отдохнуть и вскоре заснул. И вот приснился мне сон.

– Это отрывок из «Путешествия Пилигрима в Небесную страну», – продолжил я. – Должно быть, самый конец первого тома. Скажите, мистер Фруд был набожным человеком?

– Он следовал догмам и установкам официальной церкви, – сухо заметила миссис Арабелла. – Когда находил это удобным или желательным.

– Значит, он не был поклонником Беньяна?

– Ни разу не видела у него в руках этой или похожей книги. Полагаю, она принадлежала моей матери.

Я перевернул страницу. Она была пустой, если не считать карандашных записей с перечнем дат, имен и цифр. Уплачено мистеру Р. Пикетту, эскв.: 120 гиней.

– Выплата, вероятно, относится к покупке поместья Пикетта, – заметила Арабелла. – Похоже, у отца не было с собой конторской книги, и он второпях сделал запись на вырванной из книги странице.

Объяснение имело смысл. И все-таки не совсем устроило меня.

– Но тогда зачем было хранить эту страницу вместе с документами на право собственности? – спросил я.

– Это наверняка что-то значит. Мой отец считал себя умнее всех на свете и ничего не делал случайно. Он обожал мистифицировать окружающих. Что позволяло ему самоутверждаться и верить в свою способность глубже других проникать в суть вещей.

Снова перевернув страницу, я пробежал глазами стихотворные строки. Мое внимание привлекло слово «золото».

– Послушайте, – сказал я Арабелле.

– Он играет с нами, – заметила миссис Арабелла. – Господи, как же я не любила своего отца! Впрочем, я и сейчас его не люблю.

В моей голове всплыло некое воспоминание. На обратном пути из Маунт-Джорджа, когда Джек Винтур рассказывал мне о шкатулке с диковинками, он повторил слова Фруда, которые тот произнес, продемонстрировав зятю сундучок с образцами руды.

Вот так он и сказал. А еще он объяснил, как правильно задать вопрос.

– По словам мистера Фруда, вашему мужу следовало попросить помощи у саламандры. Это вам о чем-нибудь говорит?

– У саламандры? – расхохоталась Арабелла. – Ну это, по крайней мере, забавно. В горах Катскилл было полно этих мерзких ящериц. Я их терпеть не могу!

– Может, он имел в виду нечто такое, что было в Маунт-Джордже? Например, картину с саламандрой? Или экспонат из его лаборатории?

Она на секунду задумалась:

– Мне пока ничего не приходит на память, сэр.

Я поднес бумагу к свече проверить, нет ли там проколов или выдавленных углублений, содержавших скрытое послание, но ничего не нашел. Только строчки текста и наверху водяной знак: перевернутая геральдическая лилия.

– Осторожнее, бумага сейчас сгорит, – предупредила меня Арабелла, и я поспешно отодвинул свечу, так как Арабелла была права: верхняя часть страницы потемнела от огня. – Надеюсь, вы не пустите прахом мое состояние.

Я не ответил. И снова поднес бумагу к пламени свечи, на сей раз на более безопасное расстояние. Мои глаза меня не подвели. В верхней части страницы я увидел декоративную полоску из типографских цветов в виде узора из листвы в форме арабески. Чуть выше этой полоски из цветов, справа от водяного знака, появилось хитросплетение тонких, слегка размазанных коричневых линий. Я мог поклясться, что раньше их не было.

И тут я вспомнил словоохотливого мистера Ингема, бывшего секретаря мистера Таунли, сосланного на Лонг-Айленд, чтобы освободить место для мистера Ноака. Я вспомнил болтовню мистера Ингема о старческом слабоумии отца миссис Таунли, пытавшегося спрятать свои счета от посторонних глаз.

Я снова поднес страницу поближе к пламени свечи.

– Сэр! – окликнула меня Арабелла. – Говорю вам, вы подожжете бумагу!

– Нет, мэм. – Я смотрел, как хитросплетение коричневых линий распространяется в сторону правых полей, и увидел, как под ним появляется нечто еще, едва заметное на фоне типографской арабески. – Похоже, я разгадал загадку вашего отца. В конце концов, оказалось не так уж и сложно.

– Тогда не томите, говорите скорее, – попросила Арабелла.

– Согласно поверьям, саламандра рождается из огня. Так? Древние действительно в это верили. Кажется, Плиний, а до него Аристотель. Мистер Фруд иносказательно велел нам нагреть бумагу.

Я перевернул страницу чистой стороной. Коричневое хитросплетение превратилось в шесть строчек. Слова сливались воедино и были написаны угловатым убористым почерком. Я смог разобрать только несколько слов кое-где: к, входу, засохшие.

– Никак не разобрать, – наконец сдался я.

– Дайте мне, – попросила Арабелла. – Почерк моего отца такой же непробиваемый, как и его сердце.

Я протянул ей вырванный из книги лист. Она, нахмурившись, всмотрелась в него, а затем прочла вслух:

От пивоварни на ССВ ¾ мили до второго ручья. Вверх по ручью около 300 шагов.

Два сухих дерева в форме креста.

Бухта. Вход в пещеру спрятан между скалами.

В ту ночь, когда мы наслаждались сплетеньем наших членов в теплых недрах пухового матраса, я затронул вопрос, уже несколько дней мучавший меня, подобно укусу насекомого. Сперва это было едва ощутимое раздражение, которое со временем становилось все сильнее, как будто крошечная ранка была инфицирована событиями последних нескольких месяцев.

– Арабелла? – Когда мы были одни, я называл ее именно так; Винтуры звали ее Белла.

Она заворочалась в моих объятиях.

– Меня немного смущает Мириам. – (Арабелла что-то неразборчиво пробормотала.) – По-моему, она за мной шпионит.

– Вам это кажется.

– На днях кто-то рылся в моих вещах.

– Что? – Теперь голос Арабеллы звучал гораздо отчетливее. – С чего вы взяли?

– Мои бумаги в беспорядке. Ничего страшного. Я, естественно, запер все самое ценное. Но, полагаю, это дело ее рук.

– Слуги вечно шпионят, – заявила Арабелла, будто изрекая прописную истину, известную даже несмышленому ребенку. – Ничего удивительного. Именно для этого Господь и создал замки и ключи.

– Скажите, у нее когда-нибудь был ребенок?

Арабелла рывком села на кровати, откинув одеяла и впустив в нашу теплую постель поток холодного воздуха.

– Почему вы спрашиваете?

– Прошлой зимой я как-то вечером встретил ее на Бродвее. Она вела за руку чернокожего ребенка. Девочку. Но когда я упомянул об этом позднее, она отрицала, что вообще ходила на Бродвей, тем более с ребенком. Девочка была совсем маленькой. Годика три или четыре, не больше.

Арабелла снова легла и накрыла нас одеялом.

– Рабы постоянно плодятся. Но ребенок навряд ли был ее. Должно быть, подруги. Не сомневаюсь, Мириам ушла из дома без разрешения, а потому, естественно, все отрицала. Иногда, любовь моя, вы бываете таким простофилей.

Она впервые сказала «любовь моя».

– Я случайно проходил мимо негритянского кладбища, и там была могила ребенка, – упорствовал я. – Девочку звали Хенриетта Мария Барвиль. Насколько мне известно, фамилию Барвиль взяла себе Мириам. В церковной книге записей ближайшей родственницей ребенка указана Мириам Барвиль. Безусловно, это ведь одно и то же лицо?

– Возможно, Мириам и была ближайшей родственницей девочки. – Арабелла содрогнулась, и дрожь эта пробежала по ее телу, точно рябь на воде под дуновением легкого ветерка, и повернулась ко мне. – Все рабы связаны друг с другом кровными узами. Братья спят с сестрами, а матери – с сыновьями. Не стоит ожидать от них цивилизованного поведения. По правде говоря, у них нет ни морали, ни сдерживающих центров.

– Как не похоже на нас, моя дорогая, – сказал я и нежно провел рукой по ее грудям.