Миссис Чоули славилась изысканными ужинами, которыми угощала джентльменов, и концертами, которые устраивала в своей большой гостиной во второй вторник каждого месяца. А еще она славилась своими шлюхами.

С одной стороны ее дом находился неподалеку от кладбища церкви Троицы, а с другой – от Холщового города. Заведение, если можно так выразиться, находилось ровно посередине, ненадежно балансируя на острие.

Я отправился туда в портшезе прямо из своей конторы на Брод-стрит. Носильщики то и дело поскальзывались и всю дорогу сыпали проклятиями, поскольку в это время дня улицы были все еще запружены народом и к тому же покрыты предательским льдом и замерзшим снегом.

Привратника миссис Чоули, огромного негра, предупредили о моем приходе. Он провел меня в холл. Ко мне тут же устремились двое лакеев, готовые снять с меня верхнюю одежду. Ничто не должно было помешать впечатлению, что я желанный гость в этом роскошно обставленном частном доме.

Пока лакеи снимали с меня пальто, по лестнице сбежал вприпрыжку, будто школьник-переросток, мистер Таунли.

– Мой дорогой сэр! – вскричал он. – Какое счастье! Мы уже целую вечность не встречались для удовольствия, а не по делу.

Я решил подыграть мистеру Таунли и приветствовал его, всячески демонстрируя несказанную радость. Когда лакеи со мной закончили, он взял меня под руку и провел вверх по лестнице в гостиную, где представил хозяйке.

Миссис Чоули оказалась очень красивой женщиной, особенно при свете свечей; она выглядела на тридцать лет, хотя, скорее всего, ей уже минуло сорок. Она была вдовой майора из Королевских рейнджеров, кончина которого оставила ее с детьми без средств к существованию.

В камине жарко пылал огонь – редкое зрелище в нью-йоркских домах той свирепой зимой. В гостиной также присутствовали три дамы помоложе, недавно прибывшие в город. Дам представили мне по-разному: как кузин миссис Чоули и как подруг этих кузин. Они были американками, но прекрасно воспитанными в колониальном духе. А еще там находился офицер Семнадцатого британского легкого драгунского полка, которого я знал в лицо. Кивнув мне издалека, он сразу же подошел побеседовать к одной из юных леди и поспешно увлек ее в полумрак глубины комнаты.

Лакей подал шампанское. Мы с Таунли несколько минут поболтали с миссис Чоули и двумя ее молодыми товарками. В нашей беседе не было ничего предосудительного, хотя одна из молодых леди, изящная брюнетка, вела себя со мной слишком непринужденно: время от времени она дотрагивалась до моей руки и громко хохотала над шутками, которые я отважился отпускать. И я не мог не заметить, что вырез ее платья был непривычно низким.

Приятная иллюзия, что мы в частном доме, рассеялась как дым, когда лакей сообщил мистеру Таунли, что если ему угодно, то в соседней комнате стол уже накрыт к ужину.

Мы оставили дам, сопроводив расставание возгласами сожаления и обещаниями вернуться. Лакей проводил нас в теплую, красиво убранную столовую на том же этаже. Таунли сказал слугам, что мы сами себя обслужим.

– Вы ведь не будете возражать, если мы обойдемся без излишеств, как пара бывалых ветеранов? – улыбнулся Таунли. – Нам будет гораздо удобнее без посторонних, которые вечно приходят и уходят.

Мы хорошо поели и хорошо выпили. Еда действительно была настолько вкусной и настолько разнообразной, что незнающий человек никогда бы не догадался, что мороз и генерал Вашингтон зажали город в клещи. Что я и сказал мистеру Таунли.

– Миссис Чоули – очаровательная женщина, – поглаживая свой внушительный нос, ответил Таунли. – У нее масса друзей в штаб-квартире, всегда готовых услужить ей любыми возможными способами. В этом городе без друзей ты как без рук. Да?

Я кивнул и улыбнулся, сразу почувствовав, что мистер Таунли умело направляет разговор в более глубокие воды.

– В Лондоне, должно быть, все то же самое, – продолжил он. – Что, кстати, напомнило мне: до меня дошел слух, что мистер Рэмптон по глупости охладел к вам. Надеюсь, это всего-навсего пустые пересуды? Вам довольно сказать лишь слово, и я моментально их пресеку.

– Никогда не знаешь, что они там думают в Лондоне.

Я выпил с Таунли еще вина, чтобы дать себе секундную передышку. Новости о позорном бегстве Августы были в пакете лондонских газет, которые прибыли в Нью-Йорк в октябре. Приехавшие из Англии наверняка расцветили скандальную новость пикантными подробностями, реальными и вымышленными.

– Однако не хочу скрывать от вас, сэр, – заметил я, – что мои дела в Лондоне обстоят не совсем так, как хотелось бы.

– Ай, да бросьте! – Таунли подлил мне вина, затем себе, после чего добавил: – Лондон – это еще не весь мир.

– Отнюдь. Для меня это именно так. В том смысле, что для меня весь мир – это там, где Американский департамент.

– Но человек с вашими способностями, мистер Сэвилл, сможет устроиться где угодно и сделать что угодно. А когда наступит перелом в этой надоевшей войне, вы даже сможете подумать о том, чтобы осесть в Америке. В Америке можно сколотить целое состояние при небольших вложениях… и с помощью кое-каких друзей.

– Как вы говорили раньше, в этом городе без друзей ты как без рук, – поклонился я.

Таунли улыбнулся и глотнул вина. Он выпил вдвое больше меня, что отнюдь не сказалось ни на манере его поведения, ни на его речи.

– Та молодая леди, с которой вы только что беседовали… как бишь ее имя? Мисс Кларисса? Похоже, вы произвели на нее впечатление.

– Ей, очевидно, легко угодить, – заметил я.

– Сомневаюсь. Но она прелестная девушка, разве нет?

– Да, приятная во всех отношениях.

– Уверен, она будет счастлива продолжить ваш разговор. Если хотите, я могу шепнуть словцо миссис Чоули и что-нибудь такое придумать? Мне это не составит труда. Наверху есть уединенные и вполне комфортабельные комнаты, где дамы и господа могут общаться сколь угодно долго и им никто не будет мешать.

– Благодарю вас, но нет. – Я отклонил предложение Таунли, несмотря на то что соблазн был велик. Ведь кому есть до меня хоть какое-то дело, даже если бы я согласился?

– Что ж, вероятно, вы потом передумаете, – сказал Таунли. – Ну хорошо, вернемся к нашему разговору о дружбе. Как вы знаете, у вас много друзей в Нью-Йорке, и в ваших силах при желании сделать так, чтобы их стало еще больше.

– Это как-то связано с мистером Ноаком? – спросил я.

В лице Таунли что-то неуловимо изменилось. Мне показалось, будто его глаза моментально сузились, по крайней мере, в его темных зрачках мигнуло пламя свечи.

– Ноак? – расхохотался Таунли. – Боже правый, конечно нет! Хотя он всегда считал себя вашим другом. С тех пор, как вы вместе сошли на берег. И он постоянно поет вам осанну. Впрочем, тут он не одинок. Он говорит, Винтуры вам полностью доверяют, совсем как члену семьи.

Я промолчал. Таунли не сказал, сообщил ли ему Ингем о моем посещении склада на Лонг-Айленде. Однако все эти льстивые пассажи имели смысл только в том случае, если Таунли узнал, что я интересовался его связями с мистером Ноаком.

– Мы с вами вдвоем сможем горы свернуть. – Протяжный голос Таунли завораживал, как мурлыканье огромного кота. – Вы и я. Война не будет продолжаться вечно. И нам следует смотреть в будущее. В сущности, совершенно не важно, получат самостоятельность эти тринадцать колоний или нет. У жителей Северной Америки слишком много общего с метрополией, чтобы разом оборвать с ней все связи.

– Без сомнения, сэр. – Вино стало казаться мне кислым. – Но сейчас… с вашего позволения… у меня был длинный день, и боюсь, я не смогу быть хорошим собеседником.

Таунли попытался уговорить меня остаться. Осознав тщетность своих усилий, он заявил, что общество мисс Клариссы окажет благотворное воздействие и поможет отвлечься, а если меня клонит ко сну, он уверен, миссис Чоули будет счастлива оставить меня в своем доме на ночь.

Однако я оставался непреклонен. Таунли принял мой отказ со всем свойственным ему изяществом. Я попрощался с дамами, и Таунли проводил меня вниз. Лакей с нежной заботливостью укутал меня от холода. Таунли велел привратнику найти для меня портшез.

– Вам навряд ли захочется идти пешком в такую ночь. И естественно, вы не можете идти совершенно один. – Таунли улыбнулся и поднял брови. – Если, конечно, вы не хотите остаться. Еще не поздно передумать.

Я отказался, но с ответной улыбкой, ибо Таунли был само очарование, и внутренний голос подсказывал мне, что c моей стороны будет некрасиво и даже глупо после столь радушного приема вести себя с ним невежливо и нелюбезно.

Стук в дверь возвестил о том, что портшез уже здесь. Привратник распахнул передо мной парадную дверь. Носильщики поставили на землю портшез. С ними был третий человек, который держал фонарь; носильщики нередко из соображений безопасности работали втроем. Фонарщик был высоким парнем, за поясом у него было заткнуто нечто похожее на утяжеленную свинцом трость. Свободной рукой фонарщик открыл дверцу перед сиденьем.

– Уоррен-стрит. Дом судьи Винтура. Только смотрите, ребята, не поскользнитесь, – стоя на пороге дома, бросил носильщикам Таунли. – Боже правый, сейчас еще холоднее, чем было!

Я залез в портшез и устроился на узком сиденье.

– Премного вам благодарен и спокойной ночи! – громко крикнул я Таунли.

– Счастливого пути, мой друг. И храни вас Бог!

После этих слов я постучал в потолок портшеза набалдашником трости, дав знак, что можно двигаться. Человек с фонарем закрыл дверь. Носильщики взялись за шесты, и я оказался в футе от земли. Опустив боковое стекло, я помахал Таунли, и тот ответил мне прощальным взмахом руки. Я поднял стекло и сел на жесткое сиденье.

Когда мы сворачивали в сторону церкви Троицы, один из носильщиков поскользнулся. Портшез резко накренился вправо, стекло c грохотом упало, поскольку мне не удалось толком закрепить ремень наверху. Я чертыхнулся, ожидая, что носильщики вот-вот перевернут портшез и уронят меня в замерзшую грязь мостовой.

Фонарщик, который по-прежнему шел рядом, повернулся ко мне. Как и у тех двоих, его лицо было замотано шарфом от холода до самых глаз. Однако от резкого поворота головы шарф съехал вниз, открыв моему взору нижнюю часть лица. Разделенные буквально парой дюймов, мы в упор смотрели друг на друга в открытое окно. Лицо фонарщика было освещено его собственным фонарем.

Я увидел крупного чернокожего мужчину с красными шрамами, которые тянулись от углов глаз к уголкам губ.