Расследование полностью взяли в свои руки военные. На момент убийства капитан Винтур числился кадровым офицером, и он отправился на Спорные территории, по крайней мере согласно легенде, для выполнения военных задач по распоряжению самого главнокомандующего.

Майора Марриота привлекли к этому делу вместе с его подчиненными. Он вызвал меня в штаб-квартиру на следующий день после моего возвращения в Нью-Йорк и допросил по всей форме, а секретарь записывал мои ответы. Мне пришлось снова вспомнить во всех подробностях события на Королевском мосту. Марриот также спросил о нашей поездке на Спорные территории. Что поставило меня в затруднительное положение. Как друг семьи, Марриот знал о страстном желании капитана Винтура посетить Маунт-Джордж, но понятия не имел о причине такой одержимости.

В Американском департаменте мы научились соблюдать все официальные процедуры и правила приличия. Генерал Клинтон подписал наши пропуска на том основании, что мы с Винтуром намеревались собирать разведданные. Если бы генерал потрудился задать нам вопросы, чего он наверняка не сделал бы, то с удовлетворением узнал бы, что мы привлекли к организации нашей поездки губернатора Франклина и планировали путешествовать под защитой Пирсфилда с его солдатами иррегулярной армии, что лишь добавило бы достоверности нашим объяснениям.

Итак, я сделал акцент на том, что конкретно мы с Винтуром узнали о передвижении вражеских сил, о нынешнем состоянии сельской местности, о положении оставшихся жителей. И чтобы успокоить совесть Марриота, добавил, что Джек хотел оценить ущерб, причиненный Маунт-Джорджу. К несчастью, сказал я, враг каким-то образом пронюхал о нас. Грантфорд и Абрахам были убиты, а мы с Винтуром чудом сумели уйти. Незамысловатая история, ценная в основном тем, что была чистой правдой, пусть и не всей.

– Вы допускаете, что кто-то следовал за вами при переходе линии фронта? – спросил Марриот.

– Но зачем кому-то нас преследовать?

– А затем, что убийца хотел любой ценой заставить капитана Винтура замолчать.

– И опять-таки – зачем?

Майор Марриот поставил локти на стол и наклонился ко мне:

– А если они подозревали, что вы увидели или обнаружили нечто важное, быть может доказательства их намерений атаковать наши позиции.

– Но мы ничего такого не обнаружили, – возразил я.

– С вашей точки зрения. Но что, если вы, сами того не подозревая, что-то заметили? Замаскированные артиллерийские установки? Подготовку к наступлению с моря? Внешние укрепления нового военного лагеря? Думайте, сэр, думайте.

– Я думал! – подняв голос, отрезал я. – Обнаружив тело Джека, я только тем и занимался, что думал. И ничего не придумал.

– К вашему сведению, мистер Карне абсолютно уверен, что должна быть некая причина.

– Мне бы его уверенность!

– И все же допустим, чисто теоретически, что он прав, хотя бы отчасти, – продолжал стоять на своем Марриот. – Допустим, вы что-то такое заметили на Спорных территориях, но не осознали всей важности увиденного. Вы понимаете, что это значит?

– Избавьте меня от загадок, сэр. Сейчас у меня нет настроения их разгадывать.

– Но позвольте… если они убили Винтура, чтобы заткнуть ему рот, то почему бы им не попытаться убить и вас?

Капитана Винтура похоронили на кладбище при церкви Троицы рядом с его дядей Фрэнсисом. На похоронах присутствовала толпа народа. Я стоял рядом с судьей. Он держался за мою руку и упорно молчал во время церковной службы и погребения. Он даже не плакал.

Когда мы отошли от открытой могилы, скорбящие начали потихоньку расходиться. На секунду середина узкой аллеи освободилась, и я заметил какого-то кряжистого мужчину, курившего глиняную трубку.

Я видел его всего пару секунд. Он стоял на отдалении ближе к Сахарному дому Ван Кортланда с видом человека, получавшего удовольствие от зрелища похорон. Я определенно уже видел этого парня раньше, и его присутствие здесь словно предвещало нечто дурное, как плохая примета или нехороший запах.

Перед нами с судьей шел майор Марриот, погруженный в разговор с Таунли и мистером Карне. На секунду их компания заслонила мне обзор. Когда они от нас оторвались, толпа снова рассеялась. Человек с глиняной трубкой исчез.

Мы с судьей медленно направились в сторону дома. На дороге у церковного двора, не обращая внимания на торжественность момента, играли чернокожие дети. Вид детей, резвившихся возле погоста, затронул некую струну в моей душе, пробудившую воспоминание.

Я вдруг понял, где видел мужчину с глиняной трубкой. Это случилось прямо перед нашей поездкой на Спорные территории. Именно он поскользнулся на куче лошадиного навоза возле негритянского кладбища, а дети с удовольствием над ним издевались. Именно он положил букетик на могилу Хенриетты Барвиль.

Общественный интерес к убийству Джека Винтура сохранялся неделю-другую, но постепенно угас, поскольку следствию не удалось получить никаких новых сведений. Как-никак время было военное. Нью-Йорк получал множество тревожных новостей и видел более чем достаточно жестоких убийств, способных дать его жителям пищу для разговоров.

Дни переходили в недели, недели – в месяцы. Я постепенно забывал о предупреждении Марриота о нависшей надо мной угрозе, так как чувствовал себя чересчур уставшим и чересчур несчастным, чтобы думать о собственной безопасности. Я пытался найти утешение в работе. Я слишком много пил и слишком мало спал. И мне снились плохие сны.

Вскоре после моего возвращения со Спорных территорий я написал мистеру Рэмптону как должностному лицу, предоставив ему полный отчет о нашей экспедиции в Маунт-Джордж и о ее кровавом завершении. Я крайне тщательно подбирал слова, ибо знал, что он видел доклады, которые армейское начальство отправляло лорду Джорджу Джермейну. Мистер Рэмптон взял себе за правило читать все, что поступало руководителю Американского департамента. Ответа от мистера Рэмптона я не ждал раньше конца сентября или даже начала октября.

Я никому не рассказывал всей истории о том, что произошло. Я запер три куска золотосодержащей руды и завернутый в клеенку пакет в отделанной медью шкатулке для письменных принадлежностей, в которой хранил свои личные бумаги. Мне казалось, откладывая решение по этому вопросу, я ничего не теряю, а скорее выигрываю.

Теперь я понимаю, что после возвращения в Нью-Йорк я отложил решение массы вопросов, что само по себе стало одним из последствий событий в Маунт-Джордже и на Королевском мосту. На душе было тяжело. Казалось, ничто не имело значения.

Тем временем я попытался связать воедино нити своей прежней жизни, которая стала теперь странной и на удивление чужой. Экспедиция в Маунт-Джордж сделала меня совсем другим человеком. Мое прежнее существование было мне явно не по размеру, словно слишком широкий костюм на высохшем старике, сшитый еще во времена его молодости, когда он был выше, упитаннее и счастливее.

В доме на Уоррен-стрит прочно поселилась печаль, хотя внешних проявлений траура не наблюдалось: судья Винтур решил ради душевного спокойствия супруги поступиться условностями.

Престарелая дама редко покидала свою комнату. О ней заботились миссис Арабелла и Мириам. Судья навещал жену два-три раза в день, но ее общество не приносило ему утешения.

– Теперь она не всегда меня узнает, – пожаловался судья, когда одним сентябрьским вечером мы сидели за бокалом вина. – Она поворачивает ко мне голову, но смотрит сквозь меня. И разговаривает с детьми.

– С детьми? – удивился я.

– Да. С Джеком и малышкой Хетти. Их она видит вполне отчетливо. Иногда ей кажется, что Джек снова стал маленьким мальчиком, а его сестре всего годик. Видите ли, она умерла в этом возрасте. Жена им поет. Но все лучше, чем когда она расстраивается. О да, гораздо лучше.

– А что говорит врач?

– Ну а что они обычно говорят? – отозвался судья Винтур. – Они пускают ей кровь, дают слабительное, прописывают то одно, то другое. Но толку чуть, она лишь становится еще слабее. Старость и печаль не излечишь.

Я не мог найти слов утешения для судьи, ибо он совершенно точно поставил диагноз. Умственные способности миссис Винтур с каждым днем все больше деградировали. Впрочем, выпадали дни, когда ее голова прояснялась, но максимум на час или около того, так что легче никому не становилось. В моменты просветления она вспоминала, что Джек ушел на войну, как мы ей и сказали.

– А когда он вернется домой? – спрашивала она мужа и невестку.

– Скоро, – отвечали они.

И тогда старая миссис Винтур секунду-другую плакала и волновалась за его безопасность. После чего ее разум отлетал прочь. Иногда секунду спустя она снова задавала тот же вопрос. И ей давали тот же ответ.