В тот же день меня отвезли под конвоем в Нью-Йорк. Нет, конечно, я ни в коем случае не был заключенным. Мне не предъявили никакого обвинения. Тем не менее Кендалл, а скорее, Карне решил не испытывать судьбу.

Последний составил мне компанию. За время пути мы навряд ли перемолвились хотя бы словом. Куски руды оттягивали карман сюртука. Карман безобразно оттопыривался, и я опасался, что это может вызвать любопытство моего спутника. Не успели мы доехать до города, как нас догнал ординарец с заставы на Королевском мосту, который привез послание от майора Кендалла. Карне сломал печать и, прочитав послание, сразу передал его мне.

Кендалл писал, что, когда слуга пошел за водой к колодцу во дворе гостиницы, за ведро зацепилось что-то странное, и это что-то на поверку оказалось длинной ночной рубашкой. И хотя рубашка всю ночь пролежала в колодце, весь перед от горловины до подола и рукава были пропитаны кровью.

Майор приказал обследовать дно колодца и извлечь спрятанные там предметы, если таковые имелись. Он поспрашивал насчет ночной рубашки и выяснил, что она принадлежала жене хозяина гостиницы, даме с пышными формами и чрезвычайно высокого роста. Рубашка была в стирке накануне днем и оставлена для просушки на ночь в пристройке.

– Я весьма рад за вас, – черкнув карандашом ответ майору Кендаллу, обратился ко мне Карне.

– Прошу прощения, сэр?

Американец поднял голову и впервые за весь день улыбнулся. Он не ответил, а лишь протянул записку ординарцу и дал сигнал ехать дальше.

Карне был явно из тех, кто не любил понапрасну тратить слова, если можно промолчать. Я понял его достаточно хорошо, на что он, впрочем, и рассчитывал. Мы с ним во многом были очень похожи. Если перед тем безумным нападением убийца надел на себя ночную рубашку, а затем бросил ее в колодец, значит он покинул номер через окно. Было нереально выйти из гостиницы или попасть туда, не подняв на ноги весь дом, поскольку двери на ночь запирали и закрывали на засов.

Убедившись, что я не убийца, Карне сразу оттаял. Тем не менее оставшуюся часть пути мы особо не вступали в разговоры. Мои мысли были сейчас очень далеко, да и его, без сомнения, тоже.

Ибо найденная ночная рубашка свидетельствовала не только о моей невиновности. Она свидетельствовала о том, что преступление было тщательно спланировано и что убийца хорошо продумал каждый свой шаг, включая жестокость нападения и пути отхода.

Во всем этом чувствовался тонкий расчет, а также демонстрация упорной, чуть ли не рациональной злой воли, однако преступник явно обладал способностью действовать стремительно, но осторожно. И это невольно напомнило мне о странных и необъяснимых событиях, произошедших на Спорных территориях, причем не только о тех двух убийствах в Маунт-Джордже, но и о возникшем у меня неприятном ощущении, что мы не одни.

И можно ли считать простым совпадением, что Джека Винтура убили в тот самый момент, когда мы расслабились и утратили бдительность?

Мы приехали в Нью-Йорк лишь к вечеру и сразу направились в штаб-квартиру, где майор Марриот, уже введенный в курс дела письмом от Кендалла, ждал нас в своей личной комнате. К нашей компании присоединились еще несколько джентльменов, включая генерала Трайона и заместителя генерал-адъютанта.

Мы обсуждали убийство так, словно практически не знали убитого при жизни. Карне обратил внимание на пропажу кошелька, и это, по крайней мере, позволяло предположить, что мотивом было ограбление, хотя отнюдь не объясняло жестокости нападения.

– Возможно, тут кроется совсем другая причина, – продолжил Карне. – Мы видели столько зверств во время войны, столько крови… – Его голос замер.

– Ну и что с того, сэр? – нетерпеливо поинтересовался Трайон.

– Я считаю, у некоторых людей, их совсем немного, резня порождает в душе жажду крови. Я встречал солдат или старых солдат, пораженных некоей формой безумия, которая побуждает их творить страшные дела. – Карне задумчиво потер лоб. – Не стану утверждать, что я понимаю природу сего явления, но мне приходилось с ним сталкиваться. Если спросите военных врачей в госпиталях, они скажут вам то же самое.

Марриот презрительно фыркнул, но, вспомнив о хороших манерах, сделал вид, будто закашлялся.

Генерал Трайон встал с места:

– Джентльмены, похоже, на данный момент мы больше ничего не в состоянии сделать. Прошу вас проинформировать меня, если появятся свежие разведданные. Через день-два я собираюсь зайти к судье Винтуру, чтобы принести ему свои соболезнования.

Остальные тут же потянулись к выходу вслед за Трайоном, оставив нас с Марриотом вдвоем.

– Нужно сообщить Винтурам, – вздохнул я. – Через пять минут об убийстве капитана будет знать весь город, если, конечно, уже не знает.

Майор склонил голову и потер грязное пятно на своих штанах:

– Вы возьмете на себя эту печальную миссию, сэр?

– Да, – ответил я.

Мне казалось, им будет легче узнать трагические новости от человека, лучше других знакомого с обстоятельствами дела.

– Не сомневаюсь, вы сможете передать им печальную весть со всей свойственной вам деликатностью, – кивнул Марриот. – Я могу вам хоть в чем-то помочь?

Я подумал об осиротевшей семье на Уоррен-стрит:

– Тут уже никто не в силах помочь.

– Я непременно их навещу, – продолжил Марриот. – Быть может, прямо завтра, если это не слишком рано. Не хотелось бы проявлять излишнюю навязчивость в эти скорбные дни.

У меня не было ответа на его вопрос, в связи с чем я глубокомысленно изрек, что Винтурам в столь тяжелые времена понадобится поддержка друзей.

Когда я уже собрался уходить, Марриот произнес именно то, что, собственно, и хотел сказать:

– Прошу вас, передайте мои самые глубокие соболезнования миссис Арабелле. Я… Она…

Однако у него не хватило или красноречия, или мужества закончить фразу. Он поклонился и поспешно отвернулся.

Кажется, судья Винтур все понял, увидев мое лицо.

Я стоял перед холодным камином в библиотеке и как можно более лаконично рассказывал ему о том, что произошло с его сыном. Пока я говорил, судья сидел, будто окаменев, возле открытого секретера и смотрел на перо, лежавшее перед ним на листке бумаги. Лист был чистым, если не считать жирной кляксы из накапавших с пера чернил.

Уже после этого разговора судья попытался задать мне вопросы, но прямо сейчас у него не осталось на это моральных сил: их хватило лишь на осознание того факта, что сына больше нет в живых.

Выждав секунду-другую, я осторожно предложил сообщить обо всем миссис Арабелле, но не дождался ответа. Я повторил свое предложение и продолжал повторять до тех пор, пока судья наконец не кивнул.

Когда я сказал, что позвоню в колокольчик и попрошу Джосайю привести миссис Арабеллу, судья вновь кивнул. Да, он слышал меня, но вряд ли понимал смысл моих слов.

Джосайя пришел почти сразу. Он догадался о случившемся несчастье, открыв мне входную дверь и увидев, что я стою на пороге один. И, судя по всему, поделился своими страхами с миссис Арабеллой, так как, когда она появилась в библиотеке, ее лицо было чрезвычайно бледным. Небрежно присев в реверансе, она тотчас же направилась к свекру:

– Ну так что, сэр? У вас есть новости?

Старый судья тяжело сглотнул. Он бросил взгляд в мою сторону и выразительно махнул рукой, молча попросив меня взять на себя эту печальную миссию.

– Почему бы вам не присесть, мадам? – Я выдвинул для миссис Арабеллы стул.

Но она лишь покачала головой:

– Значит, вы вернулись один, сэр. – Миссис Арабелла на меня не смотрела, а ее голос был безжизненным, лишенным эмоций. – Это и есть ваши новости?

– Боюсь, капитан Винтур мертв, – торопливо и без обиняков заявил я; это было все, на что я оказался способен. – Мне очень жаль.

Миссис Арабелла взяла руку свекра в свои и нежно сжала ее:

– А что… что случилось?

Итак, я рассказал миссис Арабелле и, конечно, судье обо всем, что с нами случилось во время путешествия в Маунт-Джордж и обратно. Рассказал о пережитых нами опасностях, о храбрости и находчивости Джека Винтура, о его добром отношении к несчастным Типпетам и о желании отдать последний долг своему умершему ребенку. Рассказал, как погибли Абрахам и капрал Грантфорд. Рассказал, что капитан Винтур благополучно провел нас через линии фронта и был жестоко убит, когда считал, что он уже у друзей. В заключение я сказал, что убийца до сих пор на свободе.

Миссис Арабелла слушала очень внимательно, не перебивая, но, когда я остановился, потребовала описать все обстоятельства убийства. Что я и сделал. Пусть лучше она узнает подробности сего изуверства от меня, в виде скупого изложения событий, свидетелем которых я стал, чем от посторонних людей и в искаженном виде. В конце концов привычная выдержка ей изменила. Она задрожала всем телом. Я тронул ее за плечо и уговорил сесть. Она опустилась на стул, продолжая сжимать обеими руками ладонь свекра.

– Но почему, сэр? – спросил судья, когда я закончил печальное повествование. – Почему кто-то решил отнять жизнь у своего ближнего с такой бессмысленной жестокостью? В моей голове это просто не укладывается, мистер Сэвилл. Подобные вещи выше моего понимания.

– У капитана Винтура украли кошелек, сэр. Из чего можно сделать вывод, что мотивом было ограбление. Ну а что касается жестокости убийства, то осмелюсь предположить, что это дело рук сумасшедшего.

Мы погрузились в мрачное молчание. Вечер выдался теплым, но в комнате было холодно и влажно.

Наконец мистер Винтур сбросил с себя оцепенение:

– Мы должны сохранить смерть Джона в тайне от моей бедной жены. А иначе это может ее убить. Если она будет спрашивать, мы скажем, что Джон вернулся в свой полк. Дорогая, ты сможешь предупредить слуг?

– Конечно, сэр, – ответила миссис Арабелла и впервые за все это время посмотрела прямо на меня. – Скажите, сэр, а у них есть хоть какие-нибудь предположения о том, кем был тот самый убийца?

– Думаю, нет. Офицер с Королевского моста высказал предположение, что, возможно, вашего супруга убил дезертир.

– Но ведь они ничего не знают, да? – не сдавалась миссис Арабелла. – У них вообще никаких зацепок?

Подобная настойчивость меня несколько обескуражила. Впрочем, ничего удивительного, подумал я, поскольку любые необъяснимые вещи, естественно, вызывают беспокойство.

– Никаких, – подтвердил я.

– Никаких, – эхом отозвалась миссис Арабелла.