На следующее утро я спал допоздна. Проснулся я оттого, что Джосайя отдернул полог кровати и поток холодного воздуха коснулся моего лица. В горле у меня пересохло, голова гудела от выпитой накануне мадеры.

Я с трудом принял сидячее положение.

Что-то явно изменилось. Сегодня все стало немного по-другому. Даже воздух в комнате был пронизан светом.

Джосайя стоял у окна спиной к кровати.

– Что там такое? На что ты смотришь? – спросил я.

– На снег, ваша честь. – Старик с широкой улыбкой повернулся ко мне. – Он выпал ночью. Всего один-два дюйма. Но все кругом белым-бело.

Я завтракал в одиночестве в малой гостиной. Утром, до ухода в контору, я редко видел представителей семьи Винтур. Однако, когда Джосайя ушел за моей шляпой и пальто, в холл спустилась миссис Арабелла в сопровождении Мириам. Женщины были одеты для прогулки.

– Насколько я понимаю, вы собираетесь на работу? – спросила миссис Арабелла, когда мы пожелали друг другу доброго утра.

Этой зимой она впервые надела меха, которые добавили блеска ее темным глазам и подчеркнули кремовый тон кожи.

– Да, мэм. Если только мне не выпадет честь сперва сопроводить вас туда, куда вы направляетесь.

Миссис Арабелла склонила голову:

– Возможно, вы будете так любезны и проводите меня до Литтл-Куин-стрит? Я там встречаюсь с подругой.

– С превеликим удовольствием.

Я предложил миссис Арабелле руку, и мы покинули дом. Мириам шла в пяти шагах за нами. Под холодным зимним солнцем мы направились в сторону Бродвея. На подоконниках и водостоках висели сосульки. Из труб лениво поднимались спирали дыма, оставлявшего грязные пятна на голубом небе. В этот утренний час движения по Уоррен-стрит почти не было, и снег лежал практически нетронутый.

Мы шли молча. Я остро ощущал близость миссис Арабеллы, тяжесть ее руки, цеплявшейся за меня всякий раз, как дорога становилась предательски скользкой. Прикосновения миссис Арабеллы доставляли мне несказанное удовольствие. В последний раз я видел так близко от себя женщину во время прощания с Августой.

Мы свернули на Бродвей. На улице было многолюдно, и под ногами уже противно хлюпала слякоть. Военнопленные, работавшие по двое и по трое, лопатами сгребали снег в кучи вдоль дороги.

– В Нью-Йорке всегда так, – заметила миссис Арабелла.

– Что именно, мадам?

– Снег. Сперва он прекрасный, а затем, когда на улице появляются люди, становится безобразным, доставляя множество неудобств. Люди все портят. Не так ли? – Миссис Арабелла подняла на меня глаза.

Я мельком увидел ее профиль в обрамлении мехов; щеки молодой женщины слегка порозовели от холода, и я удивился, как мог при первой встрече остаться равнодушным к ее чарам.

– Я ваша должница, сэр, – едва слышно проронила она.

Мне показалось, я ослышался.

– Прошу прощения, мэм?

– Мириам рассказала, что вы сделали для нее вчера вечером.

– Тут не о чем говорить, мэм. Это такая мелочь.

– Но не для меня, сэр. – Миссис Арабелла замялась. – Вы даже не представляете, как это важно.

– Прошу вас, давайте не будем. Мне это ничего не стоило. Пустячное дело.

– Мириам сказала, семьдесят гиней. Отнюдь не пустячное дело.

– Но я не нуждаюсь в деньгах, мэм. – Я почувствовал, что краснею. – По крайней мере, сейчас. Более того, я уверен, мне будет не хватать участия Мириам в ведении нашего домашнего хозяйства. Мои рубашки еще никогда не были такими белоснежными, а мои чулки так аккуратно заштопаны. Как видите, мои мотивы сугубо эгоистичные, а посему я заслуживаю вашего осуждения, а отнюдь не похвалы.

Миссис Арабелла звонко расхохоталась, повернула голову и улыбнулась мне, продемонстрировав ровный ряд белых зубов.

– Прекрасная речь, сэр. Вы ведете споры не хуже иезуита.

Мимо нас проехал кавалерийский офицер. Он бросил взгляд на миссис Арабеллу, затем – на меня. После чего дотронулся до своей шляпы и улыбнулся мне с оттенком добродушной зависти.

Поскольку миссис Арабелла по-прежнему смотрела на меня, то ничего не заметила, и выражение ее лица было серьезным.

– Нам сейчас нелегко, – тихо сказала она. – Капитан Винтур так долго отсутствовал и столько всего пережил, что ему трудно… приспособиться к той жизни, что требуют от него обстоятельства.

– В этом нет ничего удивительного, мэм.

– Но я прошу меня извинить, сэр. Я болтаю о своих заботах, которые навряд ли представляют для вас интерес. Боюсь, ваша доброта заслуживает большей благодарности.

Она отвернулась, и мы пошли дальше. Я не мог не испытывать к ней жалости… ну и к капитану Винтуру тоже. Когда богатство сводится к элементарной компетентности, тогда даже компетентность становится формой бедности.

Зима 1778/79 года выдалась лютой. В сущности, все военные зимы были исключительно долгими и холодными. В некоторых домах Нью-Йорка поговаривали, что Господь прогневался на них. В таком случае, заметил мистер Таунли, Господь прогневался и на повстанцев тоже, ибо они точно так же страдают от плохой погоды, нехватки еды и топлива, что еще больше ухудшает сложившуюся ситуацию. Однако за спиной повстанцев суша со всеми ее ресурсами, а у нас – только море.

И вот в самые суровые месяцы года мы с почти мистической надеждой ждали прибытия каравана судов из Корка. Они пересекли океан, преодолев три тысячи миль, в составе большого конвоя, охраняемого нашими военными кораблями от угрозы французского военно-морского флота, а у самого побережья – от наглых атак американских каперов. Суда привезли муку и вино, чай, ткани, свечи, посуду, предметы меблировки, книги и, что самое главное, новости из дома. То было великолепное зрелище: пролив Нарроуз, забитый белыми парусами, взорвавшими, словно фейерверк, воды Нью-Йоркской гавани.

В тот год суда прибыли гораздо позже, чем ожидалось. Запасы муки на общественных складах практически истощились, и уже ходили слухи, что овсяная мука, использовавшаяся для выпечки хлеба, скоро закончится. И что потом? Если жители города и его солдаты будут голодать, то Вашингтон сможет войти в Нью-Йорк во главе своей армии без единого выстрела.

Тем не менее обитатели Уоррен-стрит справлялись с экономическими трудностями гораздо лучше других. За что мы должны были благодарить мистера Таунли и майора Марриота. И действительно, если бы не их влияние и связи, то Винтуры навряд ли сумели бы сохранить дом или, по крайней мере, избежать определения солдат на постой.

Мистер Таунли был на дружеской ноге со многими подрядчиками. Он всегда знал, когда ожидается отгрузка или когда из Бруклина доставят партию овощей. И что самое загадочное, он умудрялся присылать нам мистера Ноака со скромными подношениями в виде мяса, как правило жесткого и соленого. Когда я однажды поинтересовался, откуда мясо, мистер Таунли постучал по своему внушительному носу и пробормотал что-то насчет того, что Небеса помогают тем, кто сам себе помогает.

Голод притупляет как щепетильность, так и тонкие вкусовые ощущения. Я ел все, что мне подавали, особо не переживая по поводу того, откуда это взялось.

Благодаря занимаемому положению, майор Марриот успешно снабжал нас дровами для каминов. По мере вырубки деревьев по границе города и в Бруклине, а также, естественно, роста дефицита топлива, цены становились все выше. Однако армия ни в чем не испытывала недостатка. Майор Марриот вполне комфортно обосновался в штаб-квартире и явно был в фаворе у военного коменданта. Благодаря любезности майора подвода с вязанкой-другой дров иногда громыхала по Уоррен-стрит и останавливалась у нашей двери.

Той зимой я частенько встречал и Марриота, и Таунли в нашем доме. Они или беседовали с дамами в гостиной, или обсуждали военное положение с судьей Винтуром, или играли в карты с его сыном. Таунли вел себя крайне обходительно. Казалось, он посещает Уоррен-стрит, движимый исключительно дружелюбием, к которому, возможно, примешивалось восхищение, естественно в рамках приличия, миссис Арабеллой и преклонение перед ее семьей, ибо сам Таунли имел более низкое происхождение, нежели Винтуры. И все же меня несколько удивляло, что такой деловой человек тратит время на обхаживание семьи, которая на данный момент не имела ни богатства, ни влияния.

Что касается майора, то его мотивы лежали на поверхности, хотя он и пытался их скрыть: он исподтишка бросал на миссис Арабеллу влюбленные взгляды и заливался краской, когда она с ним заговаривала.

Ноак тоже часто бывал в доме Винтуров. Он помогал приводить в порядок библиотеку судьи, находившуюся в плачевном состоянии, или бегал по поручениям, которые вполне можно было бы доверить слуге.

– Сдается мне, что вы больше времени проводите здесь, чем на Ганновер-сквер, с мистером Таунли, – как-то в январе заметил я, глядя, как он затачивает перья для судьи Винтура.

– Мистер Таунли предложил судье мои услуги, сэр. – Ноак, не поднимая глаз, продолжал скрести перочинным ножом по кончику пера. – А я счастлив угодить старому джентльмену.

Январь незаметно перешел в февраль, и в доме мало-помалу начали происходить кое-какие перемены. Старая миссис Винтур больше других страдала от холода. Домочадцы закладывали чуть ли не поленницу дров в камин в малой гостиной, и она сидела у самого огня, кутаясь в старые меха и протягивая к камину руки в митенках. Судья суетился вокруг жены, растирал ей ладони, посылал Мириам за чаем, или бульоном, или ромовым пуншем с мускатным орехом, или за каким-либо другим согревающим напитком. Однако миссис Винтур практически ни к чему не притрагивалась, напитки остывали, а еда оставалась лежать на тарелке.

Зима повлияла как на тело, так и на разум старой дамы. Создавалось впечатление, будто ее умственные способности сковало льдом, а восприятие было скрыто под невидимым снежным одеялом. Хирург делал ей кровопускания, отчего она лишь еще больше слабела, бледнела и мерзла.

Единственными частями тела, которые, казалось, находились в движении по несколько часов кряду, были ее узкая грудь, вздымавшаяся и опускавшаяся практически незаметно, да губы, которые шевелились, когда в не тронутых морозом дальних уголках сознания возникали невнятные слова, выходившие наружу мутным потоком. Глаза старой дамы постоянно слезились, и слезы текли по извилистым бороздам морщинистых щек. Как странно, думал я, что эти соленые ручейки до сих пор не замерзли.

– О, моя дорогая, – обычно говорил судья, сжимая руки жены или нежно чмокая ее в щеку, – тебе нельзя волноваться. Право слово, нельзя. Тише, моя дорогая. Тише.

Если прислушиваться к речам миссис Винтур достаточно долго, то можно было отыскать остатки определенного смысла в словах, которые вылетали из ее рта, словно отрывки детских стишков. Некоторые темы повторялись, как рондо, впрочем иногда в разном виде. «Чилли-вилли, чилли-вилли». Или «Обедать пора, пора». Или «Хетти-Петти. Хетти-Петти». Я заметил, что слова «Хетти-Петти» всегда сопровождались слезами.

– Когда-то у нее была дочь, – понизив голос, объяснила мне миссис Арабелла, когда я упомянул об этом. – Хенриетта была их первенцем. Она родилась еще до появления на свет моего мужа.

– Она умерла?

– В свой первый день рождения. Боюсь, разум миссис Винтур блуждает в потемках прошлого.

– Тогда в том, что она говорит, есть какой-то смысл.

– Смысл, сэр? – Миссис Арабелла отрывисто рассмеялась. – Кто знает, какой в этом смысл?

– Когда твой ребенок умирает, – произнес я, думая не только о Хенриетте, но и о Лиззи, – тогда…

Я запнулся, словно передо мной открылась ужасная перспектива: а что, если Лиззи умрет?

– Тогда что, сэр? – спросила миссис Арабелла, и ее голос был мягким, как зола, выпавшая из очага.

– Тогда, полагаю, любой начал бы нести околесицу.

– А может, и того хуже. – Теперь запнулась уже миссис Арабелла.

Она обратила на меня взор своих прекрасных, широко распахнутых глаз, однако ее лицо оставалось непроницаемым, и я поспешно отвернулся, чтобы не выходить за рамки приличия. Затем миссис Арабелла добавила, еще тише, чем прежде:

– Гораздо хуже.

В этот самый момент в дверь постучали, и вошел Джосайя с лежавшим на подносе письмом. Низко поклонившись, он протянул его мне и, деликатно кашлянув, произнес:

– С вашего позволения, сэр, Мириам просила вам передать, что подогнула манжеты и воротничок вашей рубашки и положила на полку в шкафу.

– Благодарю тебя. – Я сломал печать на письме.

Джосайя снова кашлянул:

– И от сапожника уже принесли ваши сапоги.

Я удивленно посмотрел на слугу:

– Надо же, как быстро! Ведь я только сегодня утром отдал тебе сапоги.

– Я лично отнес их сапожнику и дождался, когда они будут готовы.

– Весьма признателен.

Джосайя снова поклонился, в том числе и миссис Арабелле, и удалился.

Я с улыбкой посмотрел на свою собеседницу:

– Мэм, они ухаживают за мной с материнской заботой. Поразительно!

– Это все из-за Мириам.

– Простите?

Миссис Арабелла резко встала и холодно посмотрела на меня, словно я каким-то образом слишком злоупотребил установившейся между нами невольной близостью. Столь внезапные смены в поведении миссис Арабеллы были обычным явлением в ее общении со мной, что жестоко ранило меня и в то же время странным образом завораживало; я объяснял это очарованием непредсказуемости.

– Видите ли, рабы похожи на собак или лошадей. – Миссис Арабелла роняла слова медленно и обдуманно. – Они хорошо помнят доброту. Если бы не вы, Мириам продали бы чужим людям. – Она присела в реверансе.

Я открыл дверь, и миссис Арабелла покинула комнату. Я вернулся к своему креслу с конвертом в руке и развернул письмо, все еще думая о миссис Арабелле и ее словах.

В письме было всего несколько строк, небрежно начерканных карандашом:

Сэр, я, кажется, нашел одного из тех солдат, которые пришли Вам на помощь в ноябре. Прошу Вас, сообщите мне, если у Вас сохранилось желание поговорить с ним.