Я пробудился вскоре после рассвета. Бледное майское солнце пронизывало еловые заросли, прохладный окрыляющий ветерок трепал ветви.

– Феликс, просыпайся, – прошептал я, тряся брата.

– Что случилось? – неохотно пробормотал он.

– Утро уже. Давай вставай, пойдем вниз и на улицу. Не терпится увидеть все, про что отец рассказывал.

Мы выскользнули из постелей и оделись, не разбудив крепко спящего с полуоткрытым ртом Дэна, во сне сбросившего простыни на пол. Я с трудом уговорил Феликса не поддаваться искушению пульнуть стеклянным шариком в этот заманчиво распахнутый рот. Сказал, что тогда Дэн проснется и скорее всего захочет сопровождать нас, а пройтись одним в первый раз намного лучше.

Мы спустились по лестнице. Повсюду царил покой. Хотя внизу на кухне кто-то уже разводил огонь, предположительно дядя Алек, но сердце дома еще не вошло в свой дневной ритм.

На минутку мы остановились в холле, чтобы рассмотреть большие напольные – дедушкины – часы. Они не шли, но казались нам старыми знакомыми: позолоченные шарики, венчавшие три пики навершия, небольшой циферблат с дополнительной стрелкой, показывающей смену фаз луны, и та самая вмятина в деревянной дверце – свидетельство детской шалости нашего отца.

Затем мы открыли входную дверь и вышли наружу, предвкушая неминуемую радость. Дул редкий в тех местах южный бриз; ели отбрасывали длинные четкие тени; над нами простиралось восхитительное небо раннего утра – голубое, овеянное ветром. На западе, за родниковым полем, виднелись вытянутая долина и холм, сиреневый от еловых зарослей и украшенный кружевом все еще безлистых буков и кленов.

Позади дома находился ельник – темное, прохладное место, где любили мурлыкать ветра и где всегда стоял смолистый древесный аромат. К дальнему краю ельника примыкал густой лесок из стройных серебристых берез и говорливых тополей, а позади леска стоял дом дяди Роджера.

Прямо перед нами, окаймленный аккуратно постриженными елками, расстилался знаменитый сад Кингов, история которого вплелась в самые ранние наши воспоминания. Мы знали о нем все из рассказов и описаний отца и то и дело бродили по нему в своих фантазиях.

Со времен основания сада, когда дедушка Кинг привез домой свою невесту, минуло почти шестьдесят лет. Перед свадьбой он отгородил большой и самый солнечный кусок южного луга – то была лучшая, плодороднейшая земля на всей ферме, и соседи твердили молодому Абрахаму Кингу, что с этого склона он соберет немало славных урожаев пшеницы. Абрахам Кинг улыбался и, будучи человеком немногословным, помалкивал, но у себя в голове уже прозревал грядущие годы, и в этом его видении не акры спелой золотой пшеницы колыхались на ветру, а тянулись широкие зеленые аллеи раскидистых, отяжелевших от плодов деревьев, радуя глаз не рожденных пока детей и внуков.

Этому видению предстояло воплощаться неспешно. Дедушка Кинг никуда не торопился. Он не разбил весь сад разом, ибо ему хотелось, чтобы тот рос по ходу его жизни и судьбы и был связан со всем хорошим и радостным, что происходило в семье. Так что наутро после венчания они с молодой женой отправились на южный луг и посадили свои свадебные деревья. Теперь тех первых деревьев уже не было, но в детстве нашего отца они еще стояли и каждую весну покрывались такими же нежными цветками, каким было лицо Элизабет Кинг, шагавшей по южному лугу в первое утро своей новой жизни и любви.

Когда у Абрахама и Элизабет появился сын, в саду посадили следующее дерево – в честь первенца. Всего у них родилось четырнадцать детей, и каждому ребенку полагалось свое именинное дерево. Всякое семейное торжество увековечивалось подобным же образом, и всякий дорогой гость, проведший ночь под крышей дома, должен был посадить свой саженец. Вот потому и вышло, что каждое дерево здесь служило прекрасным зеленым памятником любви и наслаждениям минувших лет. Свое дерево полагалось и каждому внуку – дедушка вкапывал новый саженец, когда до него доходили новости о появлении младенца на свет. Причем дело не ограничивалось яблонями, встречались тут и сливы, вишни и груши, но, главное, все знали деревья по именам тех, в честь кого или кем они были посажены. Мы с Феликсом так много слышали о «грушах тети Фелисити», «вишнях тети Джулии» и «яблоках дяди Алека», словно родились и выросли в этом саду.

Теперь же этот сад мы узрели воочию, он лежал прямо перед нами – нужно было всего лишь отворить беленую калитку, чтобы оказаться в окутанном легендами царстве. Однако, не успев войти в калитку, мы обратили взгляды налево – туда, где к дому дяди Роджера вела широкая, обрамленная елками тропа. В начале этой тропы стояла девочка, и серый кот терся о ее щиколотки. Она подняла руку, с веселым видом поманила нас к себе, и мы пошли на зов, позабыв про сад. Ибо мы сразу догадались, что это и есть Рассказчица, ведь в ее приветливом изящном движении таилась такая притягательная сила, которой невозможно было противоречить или сопротивляться.

Нам так интересно было рассмотреть ее поближе, что мы начисто позабыли о стеснительности. Нет, красивой она не была. Для своих четырнадцати лет она была высокая, худощавая и прямая; вытянутое белое лицо – пожалуй, слишком вытянутое и слишком белое – обрамляли каштановые кудри, разделенные на два хвостика и подхваченные над ушами алыми ленточками. Большой изогнутый рот, алый, словно мак, блестящие миндалевидные светло-карие глаза. Нет, мы не сочли ее красивой.

А затем она заговорила. Она сказала:

– Доброе утро.

Никогда до сих пор не доводилось нам слышать подобного голоса. Мало того, никогда за всю свою дальнейшую жизнь не слыхал я подобного голоса. Описать его невозможно. Я мог бы сказать, что он был чистый, мог бы сказать, что он был сладкозвучный, мог бы сказать, что он был наполнен живостью, и разносился далеко, и походил на звон колокольчика. Все это было бы правдой, но вы бы так и не поняли по-настоящему, какими необыкновенными свойствами обладал голос Рассказчицы.

Если бы у голосов имелся цвет, то ее голос напоминал бы радугу. Он заставлял слова оживать. Словно все то, о чем она говорила, обретало дыхание. Мы с Феликсом по молодости лет не могли ни понять, ни проанализировать влияние на нас этого голоса и тем не менее мгновенно ощутили, что утро действительно доброе, что это исключительно доброе утро, самое лучшее на свете утро, выпавшее на нашу долю в прекраснейшем из миров.

– Вы Феликс и Беверли, – продолжила она, пожимая нам руки с чувством искреннего товарищества, что существенно отличалось от застенчивых девичьих приветствий Фелисити и Сесили. С этой минуты мы стали такими хорошими друзьями, точно познакомились лет сто назад. – Рада нашей встрече. Я ужасно расстроилась, что не смогла прийти вчера вечером. Зато сегодня поднялась пораньше – я так и думала, что вы тоже встанете рано и захотите, чтобы я все тут вам показала. Я рассказываю намного лучше, чем Фелисити и Сесили. Как вы считаете, Фелисити очень красивая?

– Самая красивая девочка из всех, кого я видел, – отозвался я с энтузиазмом, припомнив, что накануне Фелисити назвала красавчиком меня.

– Все мальчики так думают, – констатировала Рассказчица, подозреваю, не слишком довольная. – Наверное, так и есть. К тому же она превосходно готовит, хотя ей всего двенадцать. Я не умею готовить. Пытаюсь научиться, но у меня не очень-то получается. Тетя Оливия говорит, что моей природной смышлености никогда не хватит на готовку, а я бы хотела печь такие же вкусные пирожки и кексы, как Фелисити. Зато Фелисити глупая. И я это говорю не со зла. Просто так оно и есть, вы сами скоро убедитесь. Мне очень нравится Фелисити, но она по-настоящему глупая. Сесили куда как умнее. Сесили славная. Как и дядя Алек. Тетя Джанет тоже симпатичная.

– А тетя Оливия? – спросил Феликс.

– Тетя Оливия очень хорошенькая. Она совсем как цветок виолы – вся бархатистая, фиолетовая, золотистая.

Пока Рассказчица говорила, мы с Феликсом мысленно увидели цветкоподобную бархатно-лилово-золотую женщину.

– Но она хорошая? – спросил я. Это главный вопрос касательно взрослых. Детям все равно, как взрослые выглядят.

– Она милая. Но ей, знаете ли, двадцать девять. Довольно много. Она мне особо не надоедает. Тетя Джанет говорит, что, если бы не она, то есть тетя Джанет, у меня вообще не было бы никакого воспитания. А тетя Оливия говорит, что детям нужно просто позволить созреть и что все остальное предначертано им задолго до рождения. Я этого не понимаю. А вы?

И мы не понимали. Но наш опыт свидетельствовал, что это вообще в обычае у взрослых – то и дело изрекать непонятные вещи.

– А каков дядя Роджер? – задали мы следующий вопрос.

– Мне нравится дядя Роджер, – задумчиво промолвила Рассказчица. – Он большой и веселый. Правда, слишком часто подтрунивает над всеми. Задашь ему серьезный вопрос, а он в ответ несет чепуху. Впрочем, он почти никогда не бранится и не сердится, а это дорогого стоит. Он закоренелый холостяк.

– Разве он не собирается когда-нибудь жениться? – полюбопытствовал Феликс.

– Не знаю. Тетя Оливия хочет, чтобы он женился, потому что ей надоело заниматься его хозяйством и она мечтает уехать в Калифорнию к тете Джулии. Но она же утверждает, что он никогда не женится, потому что ищет идеал, а если найдет идеальную женщину, то та за него не выйдет.

В этот момент, когда все мы уже расселись на корявых древесных корнях, к нам подошел знакомиться большой серый кот – важный, надменный зверь серебристо-серого цвета с превосходными темными полосками на шубке. У большинства кошек такого окраса лапы оказались бы белыми или серыми, но у него были четыре черные лапки и черный нос. Такие отличительные особенности сильно выделяли его из массы обыкновенных дворовых кошек. Он казался животным с весьма высоким мнением о себе и отвечал на наши попытки сближения со сдержанной снисходительной благосклонностью.

– Это же не Топси, нет? – спросил я. И сразу понял, какой глупый вопрос задал. Кошка Топси, о которой рассказывал отец, благоденствовала здесь тридцать лет назад, и даже все ее девять жизней вряд ли могли продлиться до сего дня.

– Нет, но он прапрапраправнук Топси, – внушительно сообщила Рассказчица. – Его зовут Падди, и он мой собственный особенный кот. У нас в сарае живет много кошек, но Падди никогда не водится с ними. Я в отличных отношениях со всеми котами. Они такие гладкие, уютные и горделивые. И их так просто порадовать. О, как я счастлива, мальчики, что вы приехали сюда пожить. Тут ничего никогда не происходит, день за днем одно и то же, так что нам приходится самим устраивать себе хорошие времена. А мальчишек не хватает: всего-то Дэн и Питер на четырех девочек.

– Четырех девочек? Ах да, Сара Рэй. Фелисити упоминала ее. Какая она? И где живет?

– Внизу, под холмом. Ее дом не видно из-за деревьев. Сара – славная девочка. Ей всего одиннадцать, и у нее жутко строгая мать. Она ни разу не позволила Саре прочесть хотя бы одну книжку. Только представьте! Сару всегда мучает совесть за то, что она делает вещи, которые ее мать, вероятно, не одобрит, но она их все равно делает. Просто это портит ей все веселье. Дядя Роджер говорит, что мать, которая ничего не разрешает, и совесть, которая все отравляет, – ужасное сочетание, и неудивительно, что Сара такая бледная и нервная. Но, между нами, я считаю, истинная причина в том, что мать плохо ее кормит. Понимаете, не то чтобы она была злая, нет, она просто убеждена, что детям вредно есть много и надо питаться только определенной едой. Разве это не везение, что мы родились не в такой семье?

– Я считаю, большое везение, что мы все родились в одной семье, – заметил Феликс.

– Так и есть! Я тоже часто думала об этом. А еще я часто думала, как было бы ужасно, если бы дедушка Кинг с бабушкой Кинг не поженились. Полагаю, тут ни одного из нас сейчас не было бы, а если бы мы и были, то частично – кем-то другим, а это почти так же плохо. Когда я думаю об этом, меня переполняет благодарность за то, что поженились именно дедушка Кинг и бабушка Кинг, хотя пережениться могло множество других людей.

Дрожь прошла по спинам у нас с Феликсом. Мы почуяли, что избежали чудовищной опасности – родиться кем-то другим. И ведь только Рассказчица смогла донести до нас мысль о чудовищности этой опасности и о том, как ужасно мы рисковали все те годы, пока ни нас, ни наших родителей не существовало на этом свете.

– А кто живет вон там? – спросил я, показывая на домик за полями.

– О, это усадьба Несуразного Человека. Его имя Джаспер Дейл, но все зовут его Несуразным Человеком. Ходят упорные слухи, что он пишет стихи. Он называет свой дом Золотой Вехой[1], и я знаю почему, ведь я читала стихи Лонгфелло. Он никогда не появляется в обществе из-за своей несуразности. Девушки смеются над ним, и ему это неприятно. Я знаю одну историю про него, расскажу вам как-нибудь.

– А чей тот, другой дом? – спросил Феликс, глядя на обращенную к западу долину, где среди деревьев виднелась серая крыша.

– Старой Пег Боуэн. Она очень странная. Зимой живет с кучей домашних зверей, а летом бродит по окрестностям и выпрашивает еду. Говорят, она сумасшедшая. Нас, детей, всегда пугали: мол, будете себя плохо вести, попадетесь в лапы Пег Боуэн. Теперь я не так боюсь ее, как раньше, но мне бы все равно не хотелось угодить ей в лапы. Сара Рэй жутко ее страшится, а Питер Крейг утверждает, будто она ведьма и из-за этого плохо сбивается масло. Но в такое я не верю. Ведьмы нынче большая редкость. Может, где-то в мире они и остались, но вряд ли хоть одна есть здесь, на острове Принца Эдуарда. Вот в давние времена их было пруд пруди. Я знаю несколько отличных историй про ведьм, расскажу вам как-нибудь. У вас кровь в жилах застынет.

Мы не сомневались. Если кто-то и мог заставить нашу кровь застыть в жилах, так только эта девочка с невероятным голосом. Но сейчас стояло майское утро, и наша кровь как ни в чем не бывало текла себе по жилам. Мы предложили заняться кое-чем более приятным – все-таки зайти в сад.

– Хорошо. Про него у меня тоже есть истории, – согласилась Рассказчица. Мы пересекли двор в сопровождении Падди, помахивающего хвостом. – Как же здорово, что наступила весна. Зимняя красота заставляет особенно ценить весну.

Засов щелкнул под рукой Рассказчицы, и через мгновение мы оказались в саду Кингов.