– Как же я люблю отправляться в дорогу! Всегда интересно, что ждет тебя в конце пути, – сказала как-то Рассказчица.

В то майское утро, когда Феликс и я покинули Торонто и отправились на остров Принца Эдуарда, мы этих ее слов еще не слышали, да и вообще имели весьма смутное представление о такой девочке – Рассказчице. Мы даже не знали, что ее именно так называют. Мы знали только, что одна наша кузина, Сара Стэнли, чья мать, наша тетя Фелисити, умерла, живет на острове с дядей Роджером и тетей Оливией Кинг, на ферме, примыкающей к старинной усадьбе Кингов в Карлайле. Предполагалось, что мы познакомимся с ней, когда приедем, и из писем тети Оливии к отцу у нас сложилось впечатление, что девушка она славная. А вообще, мы о ней и не думали вовсе. Куда больше нас интересовали Фелисити, Сесили и Дэн, обитающие в самой усадьбе, то есть дети, с которыми нам предстояло жить все лето под одной крышей.

Но в то утро, когда поезд отправился из Торонто, дух пока еще не высказанной Рассказчицей мысли переполнял наши сердца. Перед нами лежал долгий путь, и хотя мы примерно представляли, что ждет нас в его конце, все наши предположения были овеяны чудесным обаянием неизведанного.

Сознание того, что мы увидим родовое гнездо нашего отца и поживем в местах его детства, приводило нас в восторг. Он так много рассказывал об усадьбе, так часто и дотошно описывал происходившее там, что внушил и нам часть своей глубокой привязанности к родному дому – привязанности, нисколько не умалившейся за все годы разлуки с ним. В нас поселилось смутное ощущение, что и мы, никогда не бывавшие в колыбели нашего семейства, каким-то образом стали там своими. Мы с нетерпением ожидали, когда отец выполнит обещание и отвезет нас «туда, домой», в старый усадебный дом, с ельником позади и со знаменитым садом Кингов, где можно прогуляться по Тропе дяди Стивена, выпить воды из глубокого колодца с крышей, сооруженной на манер китайских пагод, постоять на Кафедральном валуне и угоститься яблоками с наших личных именинных деревьев.

Вожделенный день наступил раньше, чем мы смели надеяться, однако отцу не довелось отвезти нас лично. Той весной фирма, где он работал, предложила ему возглавить новый филиал в Рио-де-Жанейро. Нельзя было упускать такой шанс, ибо отец был беден, а новая должность сулила продвижение по службе и повышение жалованья. Впрочем, она также сулила временное разделение семьи. Наша мать умерла до того, как кто-либо из нас достаточно подрос, чтобы помнить ее, а наш отец не мог взять детей с собой в Рио-де-Жанейро. В конце концов он решил отправить нас к дяде Алеку и тете Джанет в родовое поместье, а сопровождение поручил экономке; она сама была родом с Острова и теперь возвращалась на родину. Бедная женщина! Боюсь, она натерпелась страху в этой поездке – ее непрерывно одолевала тревога, что мы потеряемся или убьемся. Какое, должно быть, испытала она облегчение, прибыв в Шарлоттаун и передав нас на попечение дяди Алека. Да что там говорить, она открыто призналась в этом.

– С толстеньким не так трудно: не такой юркий, как худой, и не исчезает из виду в мгновение ока. А так-то один-единственный способ доставить этих юнцов куда надобно – это держать их на короткой привязи, и притом крепкой привязи.

«Толстенький» – это Феликс, весьма чувствительно относившийся к своей полноте. Он все время делал упражнения для похудения, но в итоге полнел еще больше. Феликс божился, что ему все равно, но ему было ужасно не все равно, а посему он зло и совершенно непочтительно взирал на миссис Макларен. Мой брат невзлюбил нашу экономку с того самого дня, когда она ляпнула, что скоро он станет одинаковым и вширь, и ввысь.

Что до меня, то я весьма сожалел о расставании с ней; сама же миссис Макларен и вовсе плакала, прощаясь с нами и желая нам всего доброго. Впрочем, мы полностью позабыли о ней, стоило нам усесться в повозку по бокам от дяди Алека и выехать за пределы города. Дядя Алек с первого же взгляда пришелся нам по душе: невысокий мужчина с тонкими изящными чертами лица, коротко стриженной седой бородой и большими усталыми голубыми глазами – совсем как у нашего отца. Мы знали, что дядя Алек любит детей и сердечно рад приютить «Алановых мальчиков». Разговор с ним легко клеился, и можно было без стеснения задавать ему любые вопросы, приходившие нам в голову. За эти двадцать четыре мили мы успели крепко сдружиться.

К нашему разочарованию, мы добрались до Карлайла уже в темноте, так что, пока повозка взбиралась по дороге на холм, где стояла старая усадьба Кингов, толком рассмотреть ничего не удалось. За нашими спинами, на юго-западе, над мирными весенними лугами висел молодой месяц, но нас обступали лишь мягкие влажные майские тени. Мы с любопытством вглядывались в сумрак.

– Вон там большая ива, Бев, – возбужденно прошептал Феликс, когда повозка свернула к воротам.

И правда, вот то самое дерево, которое посадил дедушка Кинг, когда однажды вечером вернулся с родникового поля после пахоты и воткнул в мягкую почву у ворот ивовый прутик, весь день служивший ему хворостиной.

Прутик пустил корни и стал расти: наш отец, наши дяди и тети играли в его ивовой тени, а теперь он превратился в сущую громадину, так что ствол не обхватишь, а каждая ветка – сама толщиной с хорошее дерево.

– Завтра заберусь на нее, – решил я.

Справа смутно угадывалось какое-то ветвистое место – мы знали, что это сад. Слева же, среди шороха сосен и елей, стоял старый, вымытый добела дождями дом, из открытой двери которого лился свет. Навстречу нам вышла тетя Джанет – большая, шумная, добродушная женщина с розовым румянцем на круглых щеках.

Вскоре мы уже сидели за ужином на кухне с низким, темным, балочным потолком, к которому были привешены изрядные куски ветчины и копченой свинины. Все было так, как описывал отец. Нам казалось, что мы вернулись домой, что изгнанию наступил конец.

Фелисити, Сесили и Дэн сидели напротив и украдкой разглядывали нас, когда думали, что мы заняты едой. Мы в свою очередь украдкой пялились на них, когда они ели, и в результате наши взгляды все время пересекались и все мы стыдились и смущались.

Дэн был самый старший и мой ровесник, нам обоим исполнилось по тринадцать лет. Худощавый веснушчатый парень с довольно длинными жидкими русыми волосами и характерным кинговским носом. Мы сразу узнали этот нос. Однако рот принадлежал исключительно самому Дэну, ибо он не походил на рты ни со стороны Кингов, ни со стороны Уардов, да и кто бы захотел иметь такой безусловно уродливый рот – широкий, тонкий и перекошенный? Впрочем, этот рот умел растягиваться в дружелюбную улыбку, и мы с Феликсом сразу поняли, что поладим с Дэном.

Фелисити было двенадцать. Ее назвали в честь тети Фелисити, сестры-близнеца дяди Феликса. Тетя Фелисити и дядя Феликс, рассказывал нам отец, умерли в один день, хоть и далеко друг от друга, а похоронены бок о бок на кладбище в Карлайле.

Из писем тети Оливии нам было известно, что Фелисити – главная красавица семейства, и нам не терпелось увидеть ее своими глазами. Она полностью оправдала все ожидания: округлая и грациозная, с большими темно-голубыми глазами под тяжелыми веками, с мягкими пушистыми золотистыми локонами и розово-белой кожей – «цвет лица Кингов». Кинги вообще славились своими носами и цветом лица. У Фелисити также были чудесные руки и запястья, на которых при каждом движении появлялись дивные складочки. Оставалось только с удовольствием представлять, какие же у нее локти.

На Фелисити было симпатичное розовое ситцевое платье и муслиновый фартук с рюшами. Из оброненных Дэном слов мы поняли, что она приоделась в честь нашего приезда. Мы ощутили себя важными птицами. До сих пор, насколько нам было известно, ни одна из представительниц женского пола не брала на себя труд нарядиться ради нас.

Одиннадцатилетняя Сесили тоже была хорошенькая или, точнее, была бы, если бы не присутствие Фелисити, которая затмевала других девочек. Рядом с сестрой Сесили выглядела бледной и худенькой, хотя и отличалась некрупными изящными чертами лица, гладкими шелковистыми темно-русыми волосами и мягкими карими глазами, в которых то и дело проскальзывал намек на глубокую серьезность. Нам вспомнилось, что говорила о племяннице тетя Оливия в письме нашему отцу: дескать, Сесили уродилась истинной Уард – у нее решительно нет чувства юмора. Тогда мы не поняли, что это значит, – только то, что это отнюдь не было похвалой.

И все же мы с братом склонялись к тому, что с Сесили поладим лучше, чем с Фелисити. Разумеется, Фелисити – писаная красавица. Однако быстрая и безошибочная детская интуиция, в один миг прозревающая то, на что зрелому уму понадобится куда больше времени, подсказывала нам, что эта девочка очень хорошо осведомлена о собственной прелести. Иными словами, мы видели, что Фелисити тщеславна.

– Удивительно, что Рассказчица не пришла познакомиться, – сказал дядя Алек. – Она просто места себе не находила, так ее взбудоражил ваш приезд.

– Она весь день плохо себя чувствовала, – объяснила Сесили, – и тетя Оливия не разрешила ей дышать вечерним воздухом, а заставила пойти в постель. Рассказчица ужасно огорчилась.

– Кто это такая, Рассказчица? – поинтересовался Феликс.

– О, это Сара – Сара Стэнли. Мы зовем ее Рассказчицей отчасти потому, что у нее талант рассказывать истории – ах, это невозможно описать! – и отчасти потому, что Сара Рэй, которая живет внизу, часто приходит играть с нами, а когда два человека с одним именем в одной компании – это неудобно. Кроме того, Сара Стэнли не любит свое имя и сама предпочитает, чтобы ее называли Рассказчицей.

Тут впервые заговорил Дэн и довольно застенчиво сообщил, что Питер тоже собирался зайти, но ему пришлось вместо этого относить муку матери.

– Питер? – переспросил я, ибо никогда не слышал ни про какого Питера.

– Подручный вашего дяди Роджера, – пояснил дядя Алек. – Звать его Питером Крейгом, очень толковый малый. Но и озорства у мальчишки хватает.

– Он метит в кавалеры Фелисити, – лукаво вставил Дэн.

– Не мели чепухи, Дэн, – строго одернула его тетя Джанет.

Фелисити тряхнула своей золотистой головкой и бросила на Дэна совсем не сестринский взгляд.

– Вряд ли наемному мальчишке светит стать моим кавалером, – заметила она.

Мы почуяли, что злится она не напоказ, а по-настоящему. Питер явно не был тем обожателем, которым Фелисити гордилась.

Когда мы, очень голодные пареньки, съели все, что можно, – ах, какие ужины всегда подавала тетя Джанет! – то обнаружили, что ужасно устали, слишком устали, чтобы немедленно обследовать земли предков, как сперва планировали, несмотря на темноту.

Мы охотно согласились отправиться спать и вскоре очутились в той самой комнате наверху с выходящими на восток, в хвойную рощу, окнами, где когда-то жил наш отец. Дэн спал здесь же, в своей кровати в углу напротив. Простыни и наволочки благоухали лавандой, и нас укрывало одно из прославленных лоскутных одеял бабушки Кинг. Через открытое окно доносилось кваканье лягушек с заболоченного родникового луга. Конечно, мы слыхали лягушек и в Онтарио, но голоса лягушек с острова Принца Эдуарда определенно отличались большей мелодичностью и сладкозвучностью. Или попросту так действовали на нас чары семейных традиций и легенд, пронизывающие все, что мы видели и слышали? Тут был настоящий дом, дом отца, наш дом! Ни в одном доме не жили мы настолько долго, чтобы успеть прикипеть к нему, но здесь, под деревянной крышей, сработанной прадедушкой Кингом девяносто лет назад, наши мальчишечьи сердца и души затопило сладкое чувство любви и нежности.

– Только подумай, наш отец в детстве слушал тех же самых лягушек, – прошептал Феликс.

– Вряд ли это те же самые лягушки, – возразил я с сомнением, не будучи уверен насчет продолжительности жизни лягушек. – Отец уехал отсюда двадцать лет назад.

– Ну ладно, они потомки тех лягушек, которых слышал он, – согласился Феликс, – и они квакают в том же болоте. Это почти одно и то же.

Через приоткрытую дверь нашей спальни доносился весьма громкий разговор из спальни девочек в другом конце коридора. Знай они, как далеко слышны их милые звонкие голоса, наверное, говорили бы потише.

– Что думаешь о новых мальчиках? – спросила Сесили.

– Беверли красавчик, а Феликс слишком толстый, – отчиталась Фелисити.

Феликс сердито дернул свой край одеяла и фыркнул. Ну а я подумал, что Фелисити мне очень даже нравится. Возможно, она не так уж виновата в собственном тщеславии: станешь тут тщеславной, глядя на такое отражение в зеркале.

– А я думаю, они оба милые и выглядят тоже мило, – отозвалась Сесили.

Добрая маленькая душа!

– Интересно, что про них скажет Рассказчица, – проронила Фелисити, словно по здравом размышлении поняла, что это-то и было самым важным.

Каким-то образом мы тоже сразу это почувствовали: если нас одобрит Рассказчица, то мнения остальных уже не будут иметь никакого значения.

– Я вот думаю, а Рассказчица красивая? – вслух спросил Феликс.

– Нет, – мгновенно ответил Дэн с другого конца комнаты. – Но пока она с тобой говорит, тебе кажется, что красивая. Всем так кажется. И только когда она уходит, ты понимаешь, что, вообще-то, она вовсе не красивая.

Дверь в комнату девочек захлопнулась. Дом погрузился в тишину. Мы уплывали в страну сновидений, гадая, понравимся ли Рассказчице.