– Сегодня мне надо начинать корчевать пни на бузинном пастбище, – скорбно сказал Питер. – Вы бы знали, какая это тяжкая работа. Мистер Роджер мог бы подождать погоды попрохладней, прежде чем отправлять людей корчевать бузину, это факт.

– Так почему ты ему об этом не скажешь? – спросил Дэн.

– Не мое это дело, указывать ему, – огрызнулся Питер. – Меня наняли делать что сказано, и я делаю. Но мнение-то иметь могу. Жарища сегодня будет знатная.

Мы все сидели в саду – все, кроме Феликса, тот ушел на почту. Стояло утро августовской субботы. Сесили и Сара Рэй, отправленная к нам на день, так как ее мать уехала в город, жевали корешки тимофеевки. Берта Лоуренс, девочка из Шарлоттауна, гостившая в июне у Китти Марр и однажды сходившая с ней в здешнюю школу, поела корешки тимофеевки, сочла их великолепным деликатесом, и они тут же стали повальным увлечением среди школьниц Карлайла. В результате тимофеевка полностью вытеснила кислицу и молодые побеги малины, хотя и то и другое обладало приятным вкусом, тогда как корешки тимофеевки оказались жесткими и безвкусными. Но тимофеевка вошла в моду, так что теперь приходилось есть тимофеевку. Вероятно, тем летом в Карлайле были поглощены целые груды корешков тимофеевки.

Пат тоже болтался с нами, ходя от одного к другому на своих черных лапках, дружелюбно тычась в нас мордочкой и потираясь боками. Мы все очень любили его – все, кроме Фелисити, которая полностью игнорировала этого кота, ведь это был кот Рассказчицы.

Мы, мальчишки, разлеглись на траве. После исполнения утренних обязанностей нам предоставлялась свобода на весь день. По идее, следовало бы чувствовать себя очень вольготно и хорошо, но, как ни странно, нынче это не особо получалось.

Рассказчица сидела среди мяты у колодца и плела себе венок из лютиков. Фелисити с наигранным безразличием прихлебывала воду из дымчато-голубой чашки. Каждая из девочек остро и горько ощущала присутствие другой, и каждая желала убедить нас всех, что другая для нее – просто ничто. У Фелисити это совсем не получалось. Рассказчица справлялась чуть лучше. Мы бы, пожалуй, даже купились, если бы при всякой общей встрече она не выбирала место как можно дальше от Фелисити.

Неделя выдалась не из приятных. Фелисити и Рассказчица не разговаривали друг с другом, а стало быть, в Датском королевстве явно что-то прогнило. Стесненная атмосфера довлела над всеми нашими играми и беседами.

В минувший понедельник Фелисити и Рассказчица из-за чего-то поссорились. Что послужило причиной ссоры, я сообщить не могу, ибо так никогда и не узнал. Это навсегда осталось страшной тайной, которую свято хранили обе стороны. Но произошло явно нечто более существенное, чем их обычные размолвки, и это заметили абсолютно все. Девочки с тех пор не сказали друг другу ни слова.

Молчание хранилось не потому, что кто-то из них надолго затаил злобу. Напротив, обиды быстро улетучились – ни одно закатное солнце не бросило своих лучей на их праведный гнев. Но ведь нельзя было пренебречь чувством собственного достоинства. Ни одна не заговаривала первой, и обе упрямо твердили, что не заговорят первыми в ближайшие сто лет. Никакие аргументы, никакие мольбы, никакие увещевания не действовали на упрямых девиц. Не подействовали на них пока даже слезы милой Сесили, проливаемые ежевечерне и вплетаемые в ее чистые молитвенные прошения о примирении Фелисити и Рассказчицы.

– Не знаю, куда ты попадешь после смерти, Фелисити, – причитала Сесили, – если не будешь прощать людей.

– Я ее простила, – последовал ответ, – но тем не менее первой с ней не заговорю.

– Это ужасно неправильно, а еще это страшно неловко, – сетовала Сесили. – Это все портит.

– С ними такое уже бывало? – спросил я Сесили, когда мы в частном порядке обсуждали проблему на Тропе дяди Стивена.

– Так долго – ни разу, – ответила она. – Что-то похожее случилось прошлым летом и позапрошлым тоже, но длилось всего пару дней.

– И кто заговаривал первой?

– О, Рассказчица. Она просто чем-нибудь сильно увлекалась и случайно что-то говорила Фелисити, не успев подумать, а дальше все налаживалось. Но, боюсь, в этот раз так не получится. Ты заметил, как старательно Рассказчица избегает всего увлекательного? Очень плохой знак.

– Значит, надо просто придумать что-то, чтобы ее увлечь, вот и все, – предложил я.

– Я… я молюсь об этом, – негромко проговорила Сесили, и ее влажные от слез ресницы затрепетали над бледными округлыми щеками. – Как думаешь, Бев, будет от этого толк?

– Вполне вероятно, – поддержал я подругу. – Помнишь Сару Рэй и деньги? Это все молитвы.

– Я рада, что ты так думаешь, – с дрожью в голосе выговорила Сесили. – А вот Дэн сказал, что мои молитвы бесполезны. Дескать, если бы девочки не могли говорить, Бог сумел бы что-нибудь предпринять, но раз они просто не хотят, то вряд ли Он станет вмешиваться. Дэн иногда говорит очень странные вещи. Я ужасно боюсь, что он вырастет таким, как дядя Роберт Уард, который вообще не ходит в церковь и не верит в правдивость половины Библии.

– А какую половину он считает правдивой? – осведомился я с нездоровым любопытством.

– Все хорошее. Он говорит, что рай, мол, есть, а вот… ада… ада нет. Я не хочу, чтобы Дэн таким вырос. Это как-то неприлично. И потом, разве нам хочется, чтобы в раю толпились все кто ни попадя?

– Ну да, пожалуй, – согласился я, думая о Билли Робинсоне.

– Конечно, мне очень жалко тех, кому придется пойти в другое место, – сочувственно сказала Сесили. – Но думаю, в раю им тоже будет не очень удобно. Они не смогут почувствовать себя как дома. Как-то вечером прошлой осенью мы с Фелисити пошли в гости к Китти, и у них там жгли картофельную ботву, и Эндрю Марр сказал просто чудовищную вещь про другое место. Он сказал, что другое место должно быть намного интереснее рая, потому что огонь – жутко занимательная штука. Можешь себе такое вообразить?

– Думаю, это здорово зависит от того, смотришь ты на огонь снаружи или изнутри, – предположил я.

– О, Эндрю, само собой, не всерьез это говорил. Ляпнул, чтобы поумничать и чтобы мы на него пялились. Марры – они все такие. Ну, в общем, я продолжу молиться, чтобы случилось что-то увлекательное для Рассказчицы. Думаю, молиться о том, чтобы Фелисити заговорила первая, совсем без толку, я ведь точно знаю, что она не станет.

– А ты не думаешь, что Бог мог бы заставить ее? – возразил я, видя несправедливость в том, что Рассказчице вечно приходится первой прерывать молчание. Если она заговаривала первой в прошлые разы, то уж теперь-то вроде бы черед Фелисити.

– Хм, мне кажется, даже Он не придумает, как это провернуть, – ответила Сесили, черпая уверенность из глубины своего опыта общения с сестрой.

Питер, как и ожидалось, встал на сторону Фелисити и заявил, что Рассказчица должна заговорить первой, потому что она старше. Такое, дескать, всегда было правило у его тети Джейн.

Сара Рэй полагала, что первой следует заговорить Фелисити, потому что Рассказчица наполовину сирота.

Феликс попытался примирить их и изведал участь всех миротворцев: Рассказчица надменно заявила, что он слишком юн, чтобы понять, а Фелисити велела мальчикам не совать нос не в свое дело. После этого Феликс пожелал Фелисити, чтобы Рассказчица никогда с ней больше не разговаривала, – вот и будет ей по заслугам.

Дэна раздражали обе девочки, особенно Фелисити.

– Отшлепать бы их обеих как следует, и дело с концом, – высказался он.

Если отшлепать – то единственное, что могло бы разрешить проблему, то, похоже, проблема была неразрешима. И Фелисити, и Рассказчица слишком большие девочки для такого наказания, а даже и будь они помладше, никто из взрослых и не подумал бы применять столь отчаянную меру из-за столь несущественной, по их мнению, ерунды. С характерным для взрослых легкомыслием они рассматривали ледяное молчание кузин как предмет для насмешек и глумления – им и дела не было, что этот холод замораживает естественное течение жизни в наших юных душах и омрачает те часы, что могли бы украсить собой страницы в книге счастливых дней.

Рассказчица доплела венок и возложила его себе на голову. Лютики свесились над высоким белым лбом и принялись играть в гляделки с ее блестящими глазами. Маково-алые губы застыли в мечтательной улыбке, которая, как знали все те, кто умел толковать улыбки этой девочки, всегда предвосхищала начало рассказа.

– Я знаю историю о человеке, у которого обо всем было свое мнение…

Но дальше этого дело не пошло. Мы так и не услышали историю о человеке, у которого обо всем было свое мнение. Вверх по аллее несся Феликс с газетой в руке. Если такой толстый мальчишка, как Феликс, мчится на полной скорости в знойный августовский денек, это означает, что ему есть ради чего бежать, как верно подметила Фелисити.

– Похоже, узнал какие-нибудь плохие новости на почте, – предположила Сара Рэй.

– О, я надеюсь, с отцом ничего не случилось, – воскликнул я, в тревоге вскакивая на ноги, и ужасное чувство страха прокатилось по мне холодной зыбкой волной.

– Может, он так несется из-за хороших новостей, – возразила Рассказчица, не принадлежавшая к людям, заранее терзающимся из-за еще не случившихся несчастий.

– С хорошими новостями он бы бежал не так быстро, – цинично заметил Дэн.

Недолго пришлось нам пребывать в сомнениях. Ворота сада распахнулись, и Феликс оказался среди нас. Одного взгляда на его лицо было достаточно, чтобы понять: не добрые вести принес нам сей гонец. После тяжелой пробежки ему следовало бы разрумяниться. Однако он был бледен как смерть. Даже ради спасения собственной жизни я не отважился бы спросить у него, в чем дело. Это Фелисити нетерпеливо потребовала ответа у моего трясущегося, утратившего дар речи брата:

– Феликс Кинг, что так тебя напугало?

Феликс протянул газету – «Дейли энтерпрайз», выходящую в Шарлоттауне.

– Вот тут, – задыхаясь, выпалил он. – Смотрите… читайте… неужели… думаете, это… правда? Конец… света… завтра… в два… часа… пополудни!

Хрясь! Фелисити выронила дымчато-голубую чашку, которая пережила без ущерба для себя столько сменяющих друг друга лет, а теперь наконец раскололась о камень колодезного короба. В любой другой момент эта катастрофа выбила бы у нас почву из-под ног, но сейчас никто и внимания на нее не обратил. Какая разница: если завтра суждено прозвучать последнему трубному гласу, пусть сегодня разобьются хоть все чашки в этом мире!

– О Сара Стэнли, ты веришь в это? Веришь? – выдохнула Фелисити, схватив Рассказчицу за руку. Молитвы Сесили были услышаны. Увлекательное явилось свершать месть за Рассказчицу, и под его напором Фелисити заговорила первой. Но и это, подобно разбитой чашке, сейчас не имело большого значения.

Рассказчица схватила газету и прочла заметку всей компании, мгновенно скованной напряженным молчанием. Под сенсационным заголовком «Труба апокалипсиса прозвучит завтра в два пополудни» было напечатано следующее: лидер одной известной секты в Соединенных Штатах предрек, что двенадцатого августа настанет Судный день, и теперь все его многочисленные последователи готовятся к этому устрашающему событию, молясь, постясь и подыскивая подходящие белые одежды для вознесения.

Теперь-то я вспоминаю ту заметку, и мне смешно, – но только до тех пор, пока память не восстанавливает самый настоящий ужас, охвативший нас в залитом солнцем саду тем далеким августовским утром; тут уж смех стихает. Не забудьте, мы были всего лишь дети с простой и твердой верой в то, что взрослые люди знают больше нас, да еще и с укоренившимся убеждением, что все, напечатанное в газетах, правда. Если в «Дейли энтерпрайз» говорилось, что двенадцатого августа настанет Судный день, то как от этого отвертеться?

– Ты веришь в это, Сара Стэнли? – настаивала Фелисити. – Веришь?

– Нет… нет, я не верю ни единому слову, – сказала Рассказчица.

Однако впервые ее голос не убеждал – точнее, убеждал в обратном. В наших горемычных головах засела мысль, что если Рассказчица и не до конца верит, что это правда, то все же считает, что это может оказаться правдой, а вероятность была едва ли не столь же чудовищной, как определенность.

– Это не может быть правдой, – высказалась Сара Рэй, по обыкновению ища утешения в слезах. – Ну как так: все такое же, как всегда. Не может все быть как всегда, если завтра Судный день.

– Вообще-то, именно так он и должен настать, – обеспокоенно подтвердил я. – В Библии про это написано. Мол, придет, как тать в ночи.

– Но в Библии и другое написано, – с жаром возразила Сесили. – Там говорится, что никому неведомы сроки Судного дня – даже ангелам в небесах. Ну а если даже ангелы в небесах не знают этого, то, как думаете, может ли знать это редактор «Энтерпрайз»? А ведь он еще и либерал.

– Думаю, он знает не меньше какого-нибудь тори, – парировала Рассказчица. Дядя Роджер поддерживал либералов, а дядя Алек – консерваторов, и девочки хранили соответствующие их дому политические традиции. – Но ведь это все не редактор «Энтерпрайз» придумал – это человек из Штатов, который утверждает, что он пророк. А если он действительно пророк, может, он что-то как-то и прознал.

– К тому же это газета, а значит, печатное слово, как и Библия, – вставил Дэн.

– Лично я буду полагаться на Библию, – решила Сесили. – Не верю, что завтра Судный день, хотя мне все-таки страшно, – добавила она набожно.

Мы все придерживались в точности такой же позиции: как и в случае с трезвонящим в колокол привидением, мы не верили, но трепетали.

– Никто не знал этого, когда писалась Библия, – рассуждал Дэн, – но, возможно, сейчас кто-то узнал. Ведь Библию написали тысячи лет назад, а газета сегодня утром вышла. Полно времени, чтобы раскопать побольше.

– Мне так много хочется сделать, – проговорила Рассказчица, трагическим жестом срывая венок с головы, – но если Судный день уже завтра, времени ни на что не хватит.

– Вряд ли это хуже, чем просто умереть, я так думаю, – сказал Феликс, хватаясь за утешительную соломинку.

– Я жутко рад, что приучился этим летом ходить в церковь и в воскресную школу, – здраво рассудил Питер. – Жалко только, так и не решил, кем быть – пресвитерианином или методистом. Как думаете, уже поздно?

– Все равно, – серьезно ответила Сесили. – Если… если ты христианин, Питер, этого вполне достаточно.

– Так я же не успею сделаться настоящим христианином! – с горечью в голосе воскликнул Питер. – Я не могу стать им до двух часов завтрашнего дня. Придется мне выбирать между пресвитерианином и методистом. Хотелось, конечно, подождать, пока вырасту и пойму, какая между ними разница, но рискну, пожалуй, прямо тут. Думаю, я стану пресвитерианином, буду как вы все, ребята. Да, буду пресвитерианином.

– Я знаю историю про Джуди Пино и слово «пресвитерианин», – сообщила Рассказчица, – но не могу рассказать ее сейчас. Если завтра не Судный день, тогда в понедельник расскажу.

– Знай я, что завтра может настать Судный день, я бы не поссорилась с тобой в понедельник, Сара Стэнли, и не была бы такой вздорной и обиженной всю неделю. Я бы так не поступила, точно не поступила! – сказала Фелисити с очень нехарактерным для нее смирением.

Ах, Фелисити! Все мы в глубине наших скромных маленьких душ перебирали те бесчисленные вещи, которые делали бы и не делали, если бы знали! В какой черный и бесконечный список сложились они, эти прегрешения допущений и упущений, что с обвинительным видом проносились в нашей юной памяти! Ибо для нас Книга Страшного суда уже была открыта: мы предстали перед судом собственной совести, страшнее приговора которой нет ничего, стар ты или млад. Я перебрал все злые дела своей короткой жизни: щипал Феликса, чтобы он вскрикивал во время семейной молитвы, однажды прогулял воскресную школу и пошел рыбачить, кое-что выдумал – нет-нет, с этого страшного часа долой все сладкозвучные иносказания! – я солгал… и еще множество эгоистичных и недобрых слов, мыслей и деяний.

А завтра, может статься, наступит великий и ужасный день, когда придется заплатить по счетам! О, если бы я только был более хорошим мальчиком!

– В ссоре я виновата не меньше тебя, Фелисити, – признала Рассказчица, обнимая Фелисити одной рукой. – Сделанного не воротишь. Но если завтра Судный день не настанет, нам придется быть осторожнее и впредь не ссориться. Ах, как жаль, что отец не здесь.

– Он будет с тобой, – сказала Сесили. – Если для острова Принца Эдуарда наступает Судный день, то и для Европы тоже.

– Как бы мне хотелось знать, правду написали в газете или нет! – в отчаянии произнес Феликс. – Мне кажется, я бы сумел собраться с духом, если бы знал наверняка.

Но к кому обратиться? Дядя Алек уехал и не вернется до позднего вечера. Ни тетя Джанет, ни дядя Роджер не подходили на роль наших советчиков в момент подобного кризиса. Мы страшились Судного дня, но мы почти так же страшились, что нас засмеют. А тетя Оливия?

– Нет, тетя Оливия лежит в постели с ужасной головной болью, и ее нельзя беспокоить, – сообщила Рассказчица. – Она сказала, что ужин готовить мне, потому что в доме полно холодного мяса и мне надо просто сварить картошку и горошек и накрыть на стол. Понятия не имею, как сосредоточиться на готовке, если завтра может настать Судный день. Кроме того, какой вообще толк спрашивать взрослых? С чего бы им знать об этом больше, чем знаем мы?

– Но, если бы они просто сказали, что не верят, это бы нас немного успокоило, – возразила Сесили.

– Наверное, пастор знает, но он в отпуске, – сказала Фелисити. – Ладно, пойду-ка я и спрошу маму, что она об этом думает.

Фелисити взяла «Энтерпрайз» и отправилась в дом. Мы ожидали ее возвращения в гнетущем напряжении.

– Ну, что она сказала? – дрожащим голосом спросила Сесили.

– Она сказала: «Беги отсюда и не дергай меня. Нет у меня времени на твой вздор», – поведала Фелисити, явно задетая. – А я сказала: «Но, ма, в газете написано, что завтра Судный день», и ма только буркнула: «Зудный пень!»

– Ну вот, это утешает, – решил Питер. – Вряд ли она поверила в это, не то б завелась посильнее.

– Эх, если б только оно не было напечатано! – продолжал сокрушаться Дэн.

– Давайте сходим к дяде Роджеру и его спросим, – предложил Феликс отчаянную меру.

То, что мы обратились к дяде Роджеру как к последней инстанции, яснее некуда иллюстрировало состояние наших умов. Но мы все-таки пошли. Дядя Роджер оказался у себя на скотном дворе, запрягал свою вороную кобылу в повозку. Из кармана у него торчал сегодняшний выпуск «Энтерпрайз». Выглядел он, как мы с замиранием сердца узрели, непривычно собранным и озабоченным. На лице его не было и тени улыбки.

– Ты спроси, – сказала Фелисити, толкая в бок Рассказчицу.

– Дядя Роджер, – начала Рассказчица, и золотистую напевность ее голоса пронизывали страх и мольба, – в «Энтерпрайз» сообщают, что завтра Судный день. Это так? Вы думаете, это правда?

– Боюсь, что так, – сурово ответствовал дядя Роджер. – «Энтерпрайз» всегда очень осторожны с новостями и публикуют только достоверные.

– А мама вот не верит, – воскликнула Фелисити.

Дядя Роджер покачал головой.

– В этом-то и загвоздка, – сказал он. – Люди не верят, пока не оказывается слишком поздно. Я немедленно еду в Маркдейл, чтобы отдать одному человеку деньги, которые ему задолжал, а после обеда отправлюсь в Саммерсайд за новым костюмом. Мой старый слишком уж потрепан для Судного дня.

Он залез в повозку и отправился восвояси, оставив за спиной восемь обескураженных смертных.

– Ну, видимо, вопрос решен, – резюмировал Питер тоном отчаявшегося.

– Можем ли мы что-то сделать, чтобы подготовиться? – спросила Сесили.

– Жалко, что у меня нет белого платья, как у вас, девочки, – всхлипнула Сара Рэй. – Но что поделать, теперь уже слишком поздно. О, как жаль, что я пренебрегала наставлениями ма. Я бы не ослушивалась ее так часто, если бы знала, что Судный день уже близко. Вернусь домой и расскажу ей, что ходила на представление с волшебным фонарем.

– Я лично не уверена, что дядя Роджер говорил всерьез, – заметила Рассказчица. – Мне никак не удавалось поймать его взгляд. Когда он нас разыгрывает, у него всегда хитринка в глазах, не получается ее спрятать. Знаете, ведь с точки зрения дяди Роджера, так нас испугать – отличнейшая шутка. Как же ужасно, когда нет взрослых, на которых можно положиться.

– Мы могли бы положиться на отца, будь он здесь, – твердо заверил Дэн. – Он бы сказал нам правду.

– Он бы сказал нам то, что он считает правдой, Дэн, но откуда ему знать. У него не такое хорошее образование, как у редактора «Энтерпрайз». Нет, делать нечего, придется дождаться завтра и увидеть все самим.

– Пойдемте в дом, почитаем, что говорится в Библии на этот счет, – предложила Сесили.

Мы осторожно пробрались в дом, чтобы не потревожить тетю Оливию, и Сесили нашла и прочитала вслух порядочный отрывок из Священного Писания. Яркие и жуткие образы совершенно не принесли нам утешения.

– Что ж, – заключила наконец Рассказчица. – Я должна идти варить картошку. Думаю, ее придется сварить, даже если завтра Судный день. Но я в это не верю.

– А мне надо идти корчевать бузину, – подхватил Питер. – Не пойму, как я сдюжу вернуться в поле совсем один. Мне ж все время будет страшно до смерти.

– Скажи это дяде Роджеру, а еще – что завтра конец света, а потому бессмысленно расчищать какие-то поля, – предложил я.

– Да, и если он отпустит тебя, тогда мы убедимся, что он говорил серьезно, – поддакнула Сесили. – А если он все-таки отправит тебя работать, это будет знак, что он на самом деле не верит.

Предоставив Рассказчицу и Питера их хлопотам, мы вернулись домой, где тетя Джанет, успевшая сходить к колодцу и обнаружившая там разбитую дымчато-голубую чашку, устроила Фелисити знатный нагоняй. Но Фелисити снесла ругань смиренно – да нет, куда там, она, похоже, пришла в восторг.

– Ма точно не верит, что завтра последний день, иначе бы не ругалась так, – поделилась она с нами. Это утешало нас вплоть до обеда, когда вернулись Рассказчица и Питер и сообщили, что дядя Роджер в самом деле уехал в Саммерсайд. Тогда мы снова погрузились в страх и безнадежность.

– Правда, он сказал, что бузину корчевать все равно надо, – добавил Питер. – Дескать, завтра может и не случиться Судного дня, хотя он, мол, верит, что случится, а работа, мол, в любом случае убережет меня от беды. Но я не могу там один. Кто-нибудь, пойдемте со мной. Вам не надо работать, просто за компанию.

В конце концов решили, что пойдут Дэн и Феликс. Я тоже хотел, но девочки этому воспротивились.

– Ты должен остаться и подбадривать нас, – упрашивала Фелисити. – Я просто не представляю, как пережить этот день. Обещала Китти Марр прийти в гости, но теперь уж никак. И кружева плести никак. Буду сидеть и думать: «Какой смысл? Возможно, завтра все сгорит дотла».

В общем, я остался с девочками, и вторую половину дня мы провели совсем безрадостно. Рассказчица твердила снова и снова, что не верит, но когда мы просили ее рассказать историю, она отказывалась под всякими неубедительными предлогами. Сесили донимала тетю Джанет, без конца спрашивая:

– Ма, ты будешь стирать в понедельник? Ма, ты во вторник вечером пойдешь на молитвенное собрание? Ма, мы на следующей неделе займемся малиной?

И прочее в том же духе. Сесили невероятно успокаивало, что тетя Джанет все время отвечала «да» и «конечно», как будто и спрашивать тут не о чем.

Сара Рэй плакала, и я уже начал гадать, как в одной маленькой голове помещается столько слез. Но мне кажется, она и вполовину не была напугана, как была расстроена из-за отсутствия белого платья. Ранним вечером Сесили спустилась вниз со своим незабудковым кувшинчиком в руках – изящной фарфоровой вещицей, увенчанной по краю темно-синими незабудками. Сесили очень дорожила им и всегда держала в нем зубную щетку.

– Сара, я хочу подарить тебе этот кувшинчик, – торжественно провозгласила она.

А Сара уже давно вожделела именно этот кувшинчик. Она прекратила плакать – на достаточное время, чтобы восхищенно принять его.

– О Сесили, спасибо. Но ты уверена, что не захочешь вернуть его завтра, если не настанет Судный день?

– Нет, он твой навечно, – произнесла Сесили с возвышенным и отстраненным видом человека, у которого всякие там незабудковые кувшинчики, вся роскошь и тщета мира остались в прошлом.

– А ты, случаем, не собираешься подарить кому-нибудь свою вишневую вазочку? – поинтересовалась Фелисити намеренно безразличным тоном. Фелисити никогда не зарилась на незабудковый кувшинчик; другое дело – вишневая вазочка, вещица из белого стекла, украшенная сбоку гроздью стеклянных красных ягод и стеклянными же золотисто-зелеными листочками. Когда-то тетя Оливия подарила ее Сесили на Рождество.

– Нет, не собираюсь, – совершенно другим тоном ответила Сесили.

– А, ну и ладно, – тут же отозвалась Фелисити. – Вот только если завтра последний день, вишневая вазочка тебе уже не особо пригодится.

– Думаю, мне она пригодится не меньше, чем кому-нибудь другому, – вознегодовала Сесили. Она пожертвовала милым ее сердцу незабудковым кувшинчиком, чтобы унять кое-какие угрызения совести или умилостивить грозную судьбу, но расстаться со своей бесценной вишневой вазочкой – ни за что и никогда. Зря только Фелисити намекала!

Ночные тени сгущались, и наше положение становилось все более плачевным. При дневном свете, в окружении домашних, привычных вещей и звуков, не так уж трудно было укрепить душу задорным недоверием. Но теперь, в сумрачный час, чудовищная уверенность сцапала нас и терзала смертельным страхом. Будь у нас хоть один мудрый старший друг, который без всяких шуток сказал бы нам, что бояться не надо, что заметка в «Энтерпрайз» – это просто пустопорожнее сообщение о сумасшедшем фанатике, мы бы успокоились. Но такого человека не нашлось. Вместо этого наши взрослые сочли детский ужас превосходным объектом для издевок. В этот самый момент тетя Оливия, оправившаяся от головной боли, и тетя Джанет хохотали на кухне, насмехаясь над тем состоянием, в которое впала ребятня, испугавшаяся скорого конца света. Хрипловатый хохот тети Джанет и заливистый веселый смех тети Оливии вылетали в открытое окно кухни.

– Ну, может, завтра они по-другому запоют, – с угрюмым удовлетворением напророчил Дэн.

Мы восседали на люке над погребом, наблюдая, возможно, последний в жизни закат над темными холмами времени. Питер был с нами. В то воскресенье он мог бы наведаться домой, но решил остаться.

– Ежели завтра Судный день, я хочу быть с вами, ребята, – сказал он.

Сара Рэй тоже порывалась остаться, но не вышло: ее мать потребовала вернуться домой до темноты.

– Не переживай, Сара, – утешила ее Сесили. – Все произойдет не раньше двух, так что у тебя будет полно времени, чтобы подняться сюда до того, как начнется.

– А вдруг там ошибка, – всхлипывала Сара. – Вдруг это два часа ночи, а не два часа пополудни.

И правда, могла ведь закрасться ошибка. Это был новый повод для ужаса, который нам до сих пор в голову не приходил.

– Я сегодня точно не усну, – проговорил Феликс.

– В газете написано, два часа пополудни, – напомнил Дэн. – Сара, не о чем тут волноваться.

Но Сара удалилась в слезах. Впрочем, прихватить с собой незабудковый кувшинчик не преминула. Так или эдак, но ее уход принес облегчение. Неумолчно рыдающая барышня не самый приятный товарищ. Сесили, Фелисити и Рассказчица не плакали. Они были сделаны из более качественного, твердого материала. С сухими глазами, собрав все свое мужество, они смело готовились встретить уготованную им участь.

– Интересно, где мы все окажемся в это же время завтра, – скорбно вопросил Феликс, пока мы все смотрели, как солнце закатывается за горизонт между хвойными ветвями. Закат казался зловещим: солнце нырнуло в темные синевато-сизые облака, которые тут же окрасились в хмурые оттенки фиолетового с огненно-красными проблесками.

– Надеюсь, где бы мы ни были, мы там будем вместе, – тихо откликнулась Сесили. – В этом случае ничто не может оказаться совсем уж плохо.

– Я завтра все утро буду Библию читать, – решил Питер.

Когда тетя Оливия направилась домой, Рассказчица попросила разрешения остаться на ночь с Фелисити и Сесили. Тетя Оливия, легко согласившись, помахала нам шляпой и одарила нас всех дружелюбной улыбкой. Она выглядела очень красивой: эти ее большие голубые глаза и золотистые, теплого оттенка волосы. Мы любили тетю Оливию, но прямо сейчас сердились на нее за то, что они с тетей Джанет глумились над нами, и не улыбнулись в ответ.

– Какая дутая-надутая юная компания, – сказала тетя Оливия. Она пересекала двор, приподняв подол своего красивого платья, чтобы роса не намочила его.

Питер тоже решил остаться на ночь с нами, не потрудившись получить чье-нибудь разрешение. Когда мы отправились спать, ночь готовилась к грозе и дождь уже мокро заплюхал по крыше, словно мир, подобно Саре Рэй, проливал слезы о своем скором конце. Никто не забыл помолиться в тот вечер, и никто не свершал молитву второпях. Мы бы с радостью оставили на ночь зажженную свечу, но указ тети Джанет на этот счет был столь же нерушим, как любой указ царя Мидии или Персии. Свечу пришлось погасить, и мы лежали в спальне, слушая, как ливень обрушивается на крышу над нами, а среди елей и сосен на несколько голосов завывает буря.