До чего же приятным может быть августовский вечер – мирный, золотой и без росы. На закате Фелисити, Сесили, Сара Рэй, Дэн, Феликс и я сидели в саду на прохладной траве у подножия Кафедрального валуна. На западе простерлось шафранное небесное поле с разбросанными по нему тут и там бледными бутонами облачков.

Дядя Роджер уехал на станцию встречать путешественников, обеденный стол в столовой ломился от превосходных яств.

– Веселая выдалась неделька, если так посмотреть, – сказал Феликс, – но я рад, что взрослые возвращаются, особенно дядя Алек.

– Интересно, привезут они нам что-нибудь? – задумался Дэн.

– А мне хочется поскорее услышать все-все про свадьбу, – отозвалась Фелисити, которая плела для Пата ошейник из тимофеевки.

– Вы, девчонки, все время только и думаете что про свадьбы да замужество, – пренебрежительно бросил Дэн.

– Ничего подобного, – возмутилась Фелисити. – Я лично никогда замуж не пойду. Мне кажется, это просто ужас что такое!

– Ага, только ты небось думаешь, что куда как больший ужас не выйти замуж, – усмехнулся Дэн.

– Зависит от того, за кого выходить, – рассудительно проговорила Сесили, видя, что Фелисити не спешит отвечать. – Если муж будет такой, как наш отец, то и хорошо. Но что, если тебе достанется кто-то вроде Эндрю Уарда? Он так злится и сердится на свою жену, что она ему каждый день говорит, мол, глаза б мои тебя не видели.

– Так, может, он поэтому злится и сердится? – предположил Феликс.

– Точно вам говорю, не всегда муж виноват, – мрачно заметил Дэн. – Когда я женюсь, то буду добр к жене, но я собираюсь быть главным в семье. Чтобы я открыл рот, и мое слово – закон.

– Если слово будет такое же большое, как твой рот, то, наверно, у тебя получится, – заметила Фелисити.

– Мне жаль того мужчину, которому ты достанешься, Фелисити Кинг, – только и сказал Дэн.

– Ну не ссорьтесь, – взмолилась Сесили.

– А кто ссорится-то? – резко ответил Дэн. – Фелисити считает, будто может болтать что вздумается, но я ей такое устрою!

Возможно, невзирая на все усилия Сесили, между Дэном и Фелисити произошла бы горькая размолвка, не отвлеки всех в этот самый момент Рассказчица, медленно шагающая по Тропе дяди Стивена.

– Вы только гляньте, как вырядилась Рассказчица! – воскликнула Фелисити. – Это же почти неприлично!

Рассказчица шла босиком и с обнаженными руками – рукава своего розового платья она закатала до самых плеч. На талии у нее красовалась гирлянда из кроваво-красных роз, что цвели в саду у тети Оливии, венок из тех же роз покоился на ее блестящих локонах, и руки ее были полны тех же самых роз.

Она остановилась у самого дальнего дерева, в золотисто-зеленом сумраке, и засмеялась, глядя на нас поверх большой ветки. Первозданное, утонченное, безымянное очарование окутывало ее словно покров. Тот ее образ навсегда запечатлелся в нас: позже, читая стихи Теннисона за университетской партой, мы точно знали, как выглядит ореада, сквозь зелень листвы подглядывающая за происходящим на некоем населенном духами холме возле матери Иды, изобильной ручьями[22].

– Фелисити, – с упреком вопросила Рассказчица, – что ты сотворила с Питером? Он дуется наверху в амбаре и не желает спускаться, говорит, мол, из-за тебя. Ты, вероятно, ужасно ранила его чувства.

– Не знаю насчет его чувств, – ответила Фелисити, сердито мотнув блестящей шевелюрой, – но, думаю, уши у него горят как следует. Я им обоим задала хорошую трепку.

– Фелисити! За что?

– За что?! За что?! Он пытался меня поцеловать, вот за что! – воскликнула Фелисити, сильно краснея. – Как будто я позволю какому-то наемному мальчишке целовать меня! Надо думать, мастер Питер теперь не скоро отважится на что-нибудь в этом духе.

Рассказчица вышла из переплетения теней и уселась на траву рядом с нами.

– Что ж, в таком случае, – весомо заключила она, – я считаю, ты поступила правильно, надавав ему по ушам, – но не потому, что он батрак, а потому, что такое нахальство нельзя терпеть от любого мальчика. Но раз уж речь зашла о поцелуях, я вспомнила историю, которую на днях обнаружила у тети Оливии в альбоме с газетными вырезками. Хотите послушать? Она называется «Как придумали поцелуи».

– Разве поцелуи не всегда были придуманы? – удивился Дэн.

– Если верить этой истории, то нет. Их изобрели случайно.

– Ну давайте послушаем, – сказал Феликс, – хотя я лично считаю, что целоваться – дико глупое занятие и можно было вообще его не изобретать.

Рассказчица разложила розы вокруг себя на траве и сложила тонкие руки на коленях. Мечтательно глядя куда-то вдаль, на подернутое дымкой небо между яблоневыми кронами, и словно всматриваясь в далекие радостные дни, когда мир был юн и весел, она начала свое повествование, и ее голос придавал словам и мыслям древней истории хрупкое изящество инея и хрустальный блеск росы.

– Это случилось давным-давно, в Греции – где случилось множество других прекрасных вещей. До того никто и слыхом не слыхивал про поцелуи. А затем в мгновение ока они были придуманы. Один человек записал этот случай – так и сохранился рассказ о нем до наших дней.

Жил-был юный пастушок по имени Глаукон – очень красивый юный пастушок, – и обитал он в деревушке под названием Фивы. Потом Фивы превратятся в большой прославленный город, но в те времена это была деревушка, очень простая и спокойная. Слишком спокойная, на вкус Глаукона. Он устал от Фив и подумал, что надо бы уйти из дома и повидать мир. Так что он взял свою котомку и пастуший посох, отправился странствовать и в конце концов очутился в Фессалии. А это, да будет вам известно, та самая земля, где возвышается гора богов. Гора называется Олимп, но к этой истории она отношения не имеет. Все произошло на другой горе – на горе Пилион.

Глаукон нанялся к богатому человеку, владевшему большими стадами овец. Каждый день пастух гнал их на пастбище на горе Пилион и присматривал за ними, пока они паслись. Других занятий у него не было, и время для него тянулось бы долго, когда бы он не умел играть на флейте. Он часто наигрывал прелестные мелодии, сидя под сенью деревьев, глядя в дивное синее небо высоко над головой и думая об Аглае.

Аглая была дочерью его хозяина. Она была такая красивая и милая, что Глаукон влюбился в нее с первого взгляда. Когда он не играл на флейте на горе, он думал об Аглае и мечтал, что однажды и у него будут свои стада, а еще славный маленький домик в долине, где они с Аглаей поселятся.

Аглая тоже влюбилась в Глаукона, но долгое время ничем этого не выдавала. Он знать не знал, как часто она тайком пробиралась на гору и пряталась за скалами рядом с овечьим пастбищем, чтобы послушать прекрасную музыку Глаукона. Музыка становилась очень красивой, оттого что, играя, он все время думал об Аглае, хотя и представить не мог, что она так близко к нему.

Через некоторое время Глаукон все-таки обнаружил, что Аглая любит его, и все у них стало хорошо. В наши дни богатый человек вроде отца Аглаи вряд ли согласился бы отдать свою дочь замуж за батрака, но тогда, видите ли, был золотой век, и такие вещи совершенно не имели значения.

С тех пор Аглая почти каждый день шла на гору с Глауконом и сидела с ним рядом, пока он пас овец и играл на флейте. Впрочем, играл он меньше, чем раньше, потому что ему больше нравилось разговаривать с Аглаей. А вечером они вместе гнали овец домой.

Как-то раз Аглая решила подняться на гору другим путем и наткнулась на маленький родник. Что-то сверкнуло в воде среди гальки… Аглая вытащила блестящий предмет, и оказалось, что это самый прекрасный камушек из всех, какие ей доводилось видеть. Размером он был всего с горошину, зато вспыхивал и переливался на солнце всеми цветами радуги. Аглая так восхитилась, что решила принести его в подарок Глаукону.

Но в этот момент она услышала у себя за спиной стук копыт, а когда обернулась, то чуть не умерла от страха. Ибо перед ней стоял великий бог Пан, а он являл собой то еще зрелище – в его облике было столько же от козла, сколько от человека. Знаете, боги не всегда красивые. Да и в любом случае никто никогда не желал встречаться с богом лицом к лицу, красивый он там или нет.

«Отдай мне этот камень», – сказал Пан, протягивая руку. Но Аглая, хоть и испугалась, не согласилась расстаться с находкой. «Я хочу подарить его Глаукону», – ответила она. «А я хочу подарить его одной из своих лесных нимф, – сказал Пан, – и камень должен быть моим».

Он начал угрожающе надвигаться на Аглаю, но она изо всех сил припустила в гору. Только бы добежать до Глаукона, тогда он защитит ее! Пан преследовал ее, жутко громыхая копытами и страшно рыча, но спустя несколько минут Аглая упала в объятия Глаукона.

Страшное явление Пана и еще более страшный шум от него так напугали овец, что они бросились врассыпную. Однако Глаукон совсем не устрашился, ведь Пан – бог пастухов и обязан ответить на любую молитву хорошего пастуха, всегда исправно исполнявшего свой долг. Не будь Глаукон хорошим пастухом, одному Небу известно, что бы сталось с ним и Аглаей. Но он был хорошим пастухом и, когда взмолился, чтобы Пан ушел и больше не пугал Аглаю, тому пришлось удалиться восвояси, хоть и изрядно ворча (а злобное бурчание Пана очень неприятно на слух). Так или иначе, он ушел, и это главное.

«Ну а теперь, дорогая моя, рассказывай, что стряслось?» – проговорил Глаукон, и Аглая рассказала ему всю историю. «Но где же тот красивый камушек? – спросил юноша, когда его возлюбленная закончила. – Ужель ты обронила его в этом переполохе?»

Но нет! Аглая вовсе не теряла его. Пустившись бежать, она сунула камешек в рот, и там он и хранился в безопасности. Теперь же она вытолкнула его языком и зажала между губ, где он засиял в лучах солнца.

«Возьми его», – шепнула она.

Вопрос только был – как? Глаукон держал Аглаю в объятиях и плотно прижимал обе ее руки к бокам, а ослабить хватку нельзя было даже чуть-чуть, ибо он страшился, что Аглая упадет, такие в ней чувствовались дрожь и слабость после пережитого ужаса. Тогда Глаукону пришла в голову блестящая мысль: он заберет красивый камушек из Аглаиных губ своими губами.

Он склонился, и его губы коснулись ее губ – и тут он начисто забыл о красивом камушке, да и Аглая тоже. Так были придуманы поцелуи!

– Вот же чепуха! – воскликнул Дэн, сделав глубокий вдох, после того как мы все очнулись и обнаружили, что сидим в росистом вечернем саду на острове Принца Эдуарда, а не наблюдаем за двумя влюбленными времен золотого века на горе в Фессалии. – Ни единому слову не верю.

– Разумеется, мы понимаем, что ничего такого по правде не было, – согласилась Фелисити.

– Не знаю, – задумчиво произнесла Рассказчица. – Мне кажется, есть два вида правдивых вещей: одни – те, что точно правдивые, а другие – вроде нет, но могли бы быть.

– А я считаю, нет никаких разных видов, а есть только одна правдивость, – возразила Фелисити. – В любом случае эта история точно не правдивая. Все знают, что не было никакого бога Пана.

– Откуда тебе знать, что там было в золотой век? – спросила Рассказчица.

На этот вопрос Фелисити действительно не нашла ответа.

– Интересно, а что стало с красивым камушком? – осведомилась Сесили.

– Скорее всего, Аглая его проглотила, – практично рассудил Феликс.

– А Глаукон с Аглаей поженились? – уточнила Сара Рэй.

– В истории об этом не говорится. Она заканчивается на этом месте, – ответила Рассказчица. – Но, конечно, они поженились. Я скажу вам, что думаю. Не думаю, чтобы Аглая проглотила камушек. Думаю, он просто упал на землю, а потом они его нашли, и оказалось, что он очень ценный, и Глаукон купил на него все стада и отары в долине и еще милый домик, и они с Аглаей немедленно поженились.

– Но ты только так думаешь, – настаивала Сара Рэй. – А мне хочется быть уверенной, что так все и произошло.

– Ой, да брось, ничего из этого не произошло, – отмахнулся Дэн. – Пока Рассказчица говорила, я еще верил, а сейчас не верю. Это не колеса ли там?

То в самом деле был звук колес. Две повозки поднимались по дороге. Мы бросились к дому – и там стояли дядя Алек, и тетя Джанет, и тетя Оливия! Всеобщее воодушевление било через край. Все говорили и смеялись разом, и, пока мы не расселись за накрытым к ужину столом, разговор никак не становился связным. Сколько было смеха, расспросов и баек, сколько улыбок, и сияющих глаз, и счастливых голосов! До ночи царивший в столовой гомон пронизывало блаженное мурлыканье устроившегося на подоконнике за спиной Рассказчицы Падди – словно бас Эндрю Макферсона: цельный вечер все мррр да мррр.

– Что ж, я рада вернуться домой, – с улыбкой подвела итог тетя Джанет. – Мы прекрасно провели время, и вся родня Эдварда – милейшие люди. Но дом есть дом. Как тут шли дела? Как вели себя дети, Роджер?

– Образцово, – отрапортовал дядя Роджер. – Чистое золото… ну, по большей части.

В иные моменты невозможно было не любить дядю Роджера.