Оливье Бонневиль всё ещё залечивал раненого деймона и свою уязвленную гордость, живя у нунция в Алеппо под арестом. Так он представлял это сам: в реальности нунций был бы только рад избавиться от никчёмного мальчишки. Зато у Бонневиля был удобный предлог пока что избежать рисков, которые принесло бы ему освобождение. У него было трехразовое питание и комфортная комната, где он и проводил почти всё время наедине с алетиометром.

Ему удалось узнать много интересного—начиная с того, что девушка покинула Алеппо и двигалась на восток. Вот только новый метод всё время что-то сбивало с толку: либо тот был принципиально неспособен работать более чем в трёх измерениях, либо Бонневиль был сейчас не в той форме, чтобы им пользоваться. Последняя возможность представлялась ему столь абсурдной, что он сразу её отмёл и вспомнил про том «Alethiometrica Explicata» Спиридона Трепки, украденный им из библиотеки монастыря Святого Иеронима перед отъездом из Женевы. Он позволял получать от прибора сведения, избегая тошноты.

Трепка был ограничен и поверхностен, но, в доступных ему пределах, точен; и, хотя Бонневиль уже слегка утратил технику, следить с его помощью за путешествием Лиры было куда легче, чем используя новый метод. Вероятно, от пинка девушки пострадал его вестибулярный аппарат; или же сломанное крыло деймона нашло отражение в его психике: да, именно так. Когда оно заживёт, новый метод покажет всю свою силу. Как минимум, он всегда знал, где Лира находится. С этим тоже не всё было гладко—но пока неважно.

Другой сферой его интереса были Женева и Магистериум. Следить за этим издалека было даже отчасти досадно: он видел, что складывающаяся там обстановка порождает атмосферу, в которой он и его особые таланты могли бы блестяще расцвести.

Деламар наращивал свою власть очень искусно и деликатно: мало кто за пределами свежесозданного Высшего Совета обращал внимание, что полномочия его главы мягко, но неуклонно расширяются. Сам же Совет был настолько удовлетворён, как быстро, чётко и эффективно теперь всё делается, что все без исключения его члены поддерживали Президента. Помогало и то, что каждого он тактично вознаграждал: новая часовня здесь, творческий отпуск на средиземноморском курорте там, молчаливое понимание семейных проблем где-то ещё. Всех деталей Бонневиль разглядеть не мог, но общее развитие событий понимал очень чётко.

Для погружения в политику Высшего Совета он использовал новый метод; к его радости, оказалось возможным изучать её достаточно полно, не испытывая при этом тошноты. Разобравшись в многообразии составлявших Совет личностей, Бонневиль отложил древний том «Alethiometrica Explicata» и вернулся к более привычной практике.

Осторожно, короткими урывками, открывая понемногу щёлочку и отступая, как только его зрение начинало плыть, а голова кружиться, он изучал одного за другим людей, входивших в возглавляемый Деламаром совет. Пару из них он раньше видел, других знал по именам, а некоторые были ему совсем незнакомы. Стало более или менее ясно, что всего их двадцать четыре; что заседают они раз в месяц в La Maison Juste, и что те, кто живёт и работает за границей и не в состоянии приезжать ежемесячно, могут назначать представителей, имевших, впрочем, лишь совещательный голос. Вникнуть как следует в их дебаты прежде, чем новый метод даст сбой, Бонневиль не успевал; Трепке же подобные детали были недоступны. Что-то ему мешало, и он никак не мог понять, что именно. Дело всего лишь в физическом состоянии, говорил он себе. В умственном отношении он был на пике, чувствуя необычайную ясность мысли. Но тот пинок в почки… Сломанное крыло деймона… Эти его боевые раны не прошли бесследно.

* * *

В общем, Бонневиль не знал, что скрывалось за встреченными им препятствиями. Если бы его сеансы чтения алетиометра новым методом длились дольше, он, может, и выяснил бы первопричину—но на это у него не хватало физических сил.

А дело было в том простом обстоятельстве, что каждый из членов Совета получил от Марселя Деламара совет—в частном порядке, строго конфиденциально и в самой доброжелательной форме. Суть его заключалась в том, что и для Магистериума, и особенно для них самих будет лучше, если они не станут обсуждать друг с другом вопросы Совета вне его заседаний, без протокола. Подразумевалось, что сам этот человек, конечно, пользуется полным доверием Президента, но для других членов Совета это может быть не так. Общаться друг с другом в письменной форме они, безусловно, могут, но лучше, если такие письма будут проходить через канцелярию Президента, чтобы он имел возможность разъяснять тонкости политики либо разрешать недоразумения.

Всё это, как и сам Совет, было в новинку, поэтому выдвинуть возражения, ссылаясь на то, что раньше ему никогда не приходилось с подобным сталкиваться, никто не мог. Конечно, президенту виднее. А члены Совета, жившие вдали от Женевы, как правило, не были друг с другом знакомы и вряд ли могли встретиться случайно или частным образом; поэтому в таком порядке вещей никто не видел ничего предосудительного. И не было ни расколов на фракции, ни мало-мальских разногласий, способных вылиться в серьёзные споры. Поначалу.

Но всё же в Женеве и её окрестностях проживало заметное число членов Совета, и некоторые из них (случайно либо в частном порядке) порою оказывались в компании друг друга. А значит, учитывая человеческую природу, они с неизбежностью обсуждали и Совет, и Президента, и установленные им правила, и слухи о войне, и любые другие волновавшие их темы; к тому же (что столь же естественно), кое-кого из них раздражало правило, запрещавшее подобные разговоры.

И так случилось, что как-то вечером по чистой случайности четверо мужчин и женщина собрались в компанию после прелестного ужина в зале отдыха Коллегии епископов. Они пришли туда, чтобы вполне легально обсудить нечто, не имевшее никакого касательства к делам Высшего Совета, но, поскольку все эти вопросы были успешно решены несколькими часами ранее, и поскольку все пятеро были членами Совета, а прочие гости, не входившие в Совет, уже ушли, неудивительно, что разговор зашёл о том, как этот вновь созданный Совет работает.

Все они хорошо друг друга знали. Можно сказать, были старыми друзьями. Ничто, кроме устного предупреждения Президента, не препятствовало им делиться мнением в компании тех, кому они полностью доверяли и кем во многом соглашались. Кроме того, еда была превосходной, а вино наливалось щедро. В камине ярко горел огонь; кресла были удобны, дымный лист раскурен; деймоны развалились на коленях брюк, на подоле платья или на мягких спинках кресел.

Разговор начал хозяин, декан Коллегии епископов—худощавый мужчина, ревностный и энергичный.

–Я очень рад этой возможности пообщаться, пусть и в частном порядке. В свете того, о чём собирается объявить Президент, было бы отступлением от нашего долга не обсудить этот вопрос…

–А о чём он собирается объявить?—спросил крупный, рыжебородый, больше похожий на солдата Карл фон Ландсберг, один из высших функционеров Суда общего порядка.

–В этом вся суть, Карл. Нас должны были об этом предупредить—но нет.

–Но разве это относится к компетенции Совета?—сказала Мариетт Зайдель, профессор филологии из Лозанны.

–Вы имеете в виду предстоящее объявление войны?—спросил Юлиус Моршах. Этот полный, элегантный и добродушный на вид человек был банкиром, чьё богатство превышало все мыслимые границы.

–Да, именно,—ответил декан.

–Боюсь, для меня это действительно новость,—сказал пятый из присутствующих, Жорж Парментье, который до этого почти весь вечер молчал. Он был приходским священником в небольшом городке на восточном берегу озера, чья репутация честного и благочестивого человека была вполне заслуженной. –Война, вы сказали?

–Наш президент собирается объявить о начале «священной кампании»,—декан произнёс это так, что кавычки были почти слышны,—имеющей целью куда-то отправиться и что-то там захватить и уничтожить. Нечто, что он объявит источником вдохновения и предметом почитания врагов Властителя.

–Что-что? Священная кампания? Как это понимать?—спросил фон Ландсберг.

–Война,—сказал банкир Моршах. –Я видел черновой набросок того, что он намерен сказать.

–Но как…

–Откуда вы…

–Что вообще…

–Война?

–А вы не заметили, как он в последние несколько недель метался из столицы в столицу, ведя переговоры с правительствами по всей Европе и за её пределами?

–Ну, эти его разъезды туда-сюда освещались,—сказала профессор Зайдель,—но все сообщения о них были чрезвычайно скудными, почти бессодержательными. Мне интересно…

–Юлиус, расскажите нам об этом объявлении,—сказал фон Ландсберг.—Вы сказали, что видели набросок того, что он намерен сказать? Как вы его получили?

–Об этом я предпочёл бы пока умолчать. Но можете быть уверенным: он подлинный. Вот слова, которые планируется произнести от имени Властителя и всего сообщества верующих: «Пришло время покончить с источником зла, развращающего сердца и умы огромного числа людей, от невинных детей до тех, кто обладает влиянием и властью. Это нужно захватить и уничтожить.»

–«Это»? Но что «это» такое?—спросила профессор.

–Наркотики, и неудивительно,—уверенно заявил фон Ландсберг. –Опиум или что похуже.

–Что бы ни имелось в виду,—сказал декан, –его источник скрыт в сердце Центральной Азии, в одной из самых бесплодных и безлюдных пустынь, какие только можно представить. У президента есть о нём секретная информация. Но Совету он, конечно, об этом не доложил.

–Ну так надо потребовать, чтобы он это сделал!—сказал фон Лансдберг. –Это недопустимо!

–А все эти договоры, соглашения и так далее…,—начала профессор Зайдель.

–…Часть сложной дипломатической игры. С целью заручиться поддержкой—то есть, гарантировать предоставление войск и вооружения.

–Но зачем другим правительствам на это соглашаться? В чём их выгода?

–Стать частью большого движения. Заручиться благословением крупнейшего религиозного авторитета. Дать своему населению повод для радости и объект для ненависти,—стал перечислять декан. Его глаза горели мрачным огнём; профессору Зайдель было трудно в них смотреть.

–Но, чтобы воевать, нужен противник,—сказал Парментье. –Государство. Нации воюют друг с другом, а не с находящимся в пустыне безымянным неизвестно чем. Какая нация будет противником в данном случае?

–Ну, это может быть Кайтай, или тот его район, именуемый Синцзян. –Но президент называет это не войной, а кампанией. Её цель не в том, чтобы заставить другую нацию сдаться, а в том, чтобы уничтожить эту… вещь.

–Что же это за вещь, в конце концов?

–Какое-то место или здание,—сказал декан. –Это всё, что известно. Не сомневаюсь, что вскоре начнётся агитация и пропаганда, и мы увидим в прессе сфабрикованные истории и преувеличенные слухи.

–А как отнесётся к этой «кампании» Кайтайская империя, мы уже знаем?—сказала профессор. –Ведь это можно считать вторжением на её территорию, правда?

–Кайтай непостижим,—сказал Моршах. До нас доходят лишь слухи, и вряд ли у других государств есть нечто большее. Якобы Золотому Императору нездоровится, или он умер, или телесно перенёсся на небеса, или его свергли и заменили механической куклой, управляемой злым духом—в общем, мысли и действия Кайтая предсказать невозможно. Но я бы исходил из того, что происходящее на их западных территориях им небезразлично.

–И что нам теперь со всем этим делать?—спросил фон Ландсберг.

–Это зависит от того, как в точности устроены отношения между Президентом и Советом,—сказал декан,—а они никогда не были чётко определены. Состоит ли наша функция только в том, чтобы поддерживать все слова и действия президента, без возможности это обсудить или наложить вето? А ведь именно мы, ничего не знающие об этой кампании, подвергнемся атакам со всех сторон: журналистов, политиков, ученых, общественности—не имея ни малейшего представления, что им отвечать. Как можно с таким мириться? Это совершенно нетерпимая ситуация.

–Когда он намерен это объявить?—спросил Парментье.

–Я слышал, в воскресенье,—сказал Моршах. –На праздновании Тайной вечери он произнесет проповедь, призывающую все верные Властителю нации присоединиться к кампании.

–Вы нашли точное слово, Жан-Поль,—сказала профессор Зайдель, обращаясь к декану. –Это нетерпимая ситуация. Мы должны его остановить.

–Нужно созвать чрезвычайное заседание Совета,—сказал фон Лансберг.

–Как?—спросил Парментье.

–Ну, связаться со всеми его членами и вызвать их в Женеву.

–У вас есть полный список с именами и адресами? Потому что у меня, например, его нет. Подозреваю, что его единственный экземпляр хранится у президента.

–Кое-кого я знаю, но про некоторых никогда раньше не слышала,—сказала профессор Зайдель. –И потом, он же наложил прямой запрет на наше общение. Уверена, эта встреча уже его нарушает.

На какое-то время повисла тишина.

–Как мы позволили себе оказаться в этой абсурдной ситуации?—сказал декан.

–Надо просто идти к нему и требовать встречи, прямо сейчас,—сказал фон Ландсберг, ощетинившись вместе со своим деймоном-барсуком.

–Он в Париже,—сказал банкир.

–Значит, завтра. Когда вернётся!

–Принципиальная, базовая проблема—сокрытие информации,—сказал декан. –Что-то происходит, а сведения об этом до нас доходят лишь косвенно. Или в виде слухов. Взять хотя бы того военного, со взрывом.

–Что за взрыв?—сказал Ландсберг. –О чём вы?

–Некий гвардейский офицер, действуя в одиночку, взорвал в лесу над Ле-Диаблере не то мину, не то гранату. При этом пропал или погиб человек. И никто ничего не знает. Вернее, не хочет говорить, когда об этом заводишь речь.

–Кажется, я про это слышал,—сказал фон Лансберг. Фамилия этого военного не то Шнайдер, не то Шрайбер. А может, Штайнер. Возможно, это была лишь случайность.

–А это имеет какое-то отношение к нашим нынешним заботам?—спросил банкир.

–Только в том смысле, что об этом нас тоже держат в неведении,—сказал декан.

–Это не первый раз, когда решения принимаются без нашего участия,—сказал фон Ландсберг. –Был ещё тот странный случай с деймоном, который не исчез, когда у этого, как там его… у немецкого профессора случился сердечный приступ. Нас не проинформировали о решении опубликовать текст его лекции.

–Который к тому же отредактирован до почти полной бессвязности,—сказала профессор Зайдель. –Это вообще очень странное дело.

–Потому мы и обязаны быть в курсе таких вещей. Думаю, следует высказать это президенту в лицо, и немедленно. Ну что? Кто согласен?

–Интересно,—сказал Моршах,—не имеется ли в умственном здоровье нашего президента некоторой, скажем так, нестабильности? Я слышал, его мать находится в доме для…

–Ах, это всего лишь сплетни,—сказала профессор Зайдель.

–Тем не менее, думаю, было бы разумнее,—сказал Моршах,—теперь, когда мы высказали друг другу свои опасения, не идти с ним на конфликт немедленно, а потратить несколько дней, выясняя, кто что сможет, и собраться вновь, когда все мы будем знать несколько больше.

–Осторожно,—сказала профессор Зайдель. –Аккуратно. Осмотрительно.

Они договорились поужинать на следующей неделе в банке Моршаха, придя независимо друг от друга и как бы случайно.

* * *

На пароме Лира выкупила отдельную каюту. Ионидес сказал, что ему лучше спать на палубе и быть настороже, хотя никаких признаков мужчин, шедших за ними от почтамта, либо какой-то иной угрозы, не было. Путь до Красноводска занимал сорок восемь часов, так что у Лиры было достаточно времени, чтобы умыться и переодеться, прежде чем она села за столик под иллюминатором и развернула полученный от Мустафы-Бея пакет.

В первую очередь она обнаружила там карточку, где было написано:

В большой спешке. Если вы это получили, я либо в тюрьме, либо мертва. Используйте карандаш. Гленис Годвин, Оукли-стрит.

Аста тоже это прочла, пока Лира разворачивала бумагу, в которую было завёрнуто ещё что-то. Это оказался плоский кусок чёрного с зелёным оттенком камня размером чуть больше её ладони. Одна его сторона была гладкой, но не блестящей, другая—более шероховатой.

–Я такой видела,—сказала Аста. –У Малкольма был похожий. Ему его передали, но для чего, я не знаю. Когда к нему пришёл мистер Ионидес, я видела, как Малкольм его от него спрятал. Он как раз начал с ним разбираться, но я дремала и пропустила.

Она вновь посмотрела на записку.

–Используйте карандаш,—прочла она вслух. –У тебя есть карандаш?

–Был где-то в рюкзаке…

Пошарив, она его нашла. Правда, он был тупой, но след на гладкой стороне камня оставлял. Она провела линию и стала её рассматривать.

–И что теперь?

–Она бы не стала тебе его посылать, если бы на нём можно было только писать,—заметила Аста. –Для этого есть бумага. Видимо, он…

–Смотри! Она исчезает…

Линия прямо у них на глазах словно бы впиталась в поверхность камня.

Лира написала на камне своё имя: Лира Сильвертонг. Кончик карандаша мягко скользил по гладкой поверхности.

–Что ты начала говорить?—спросила она Асту.

–Только то, что у него, видимо, какое-то другое предназначение. Смотри, опять исчезает.

Надпись медленно побледнела и исчезла. Затем случилось нечто иное: сама собою возникла точка и стала перемещаться, оставляя след, словно на камне кто-то писал. Это были буквы, которые сложились в слова:

Лира? Это ты?

Лира даже выронила карандаш, настолько была поражена. Аста спрыгнула на пол его поднять, потом вновь вскочила на стол, и Лира взяла его трясущейся рукой.

Как только рот Асты освободился от карандаша, она сказала:

–Это почерк Малкольма!

Лира сразу вспомнила элегантный курсив, каким было написано догнавшее её на Болотах письмо. Точно такой же.

Сердце её стучало, пальцы едва держали карандаш, но она написала вот что:

–Где находится Оукли-Стрит?

Ответ пришёл немедленно:

Оукли-Стрит не в Челси.

Лира продолжила:

–Да, причём на всём протяжении.

Ответ был:

Она тянется до самой набережной. Лира, это правда ты? Где ты находишься?

–На пароме из Баку в Красноводск. А ты где?

На гигантской горе, именуемой Дамаванд, в плену. Пан со мной.

Лиру проняла слабость. Её пальцы разжались, и карандаш вновь выпал. Она откинулась на спинку кресла; сердце бешено стучало, и эти удары отдавалось болью в горле.

Аста повторно подняла карандаш. Лира его взяла: рука дрожала так, что она едва вывела буквы:

–А Аста со мной.

По её телу, от пальцев ног до кончиков волос, прокатилась волна эмоций. Лира не смогла бы даже найти этим эмоциям название: достаточно было чувствовать их силу и неумолимую власть. Схлынув, волна оставила её поникшей и беспомощной.

Вы обе в порядке? Обе целы?

–Да-да

Откуда у тебя этот камень?

–Мустафа-Бей прислал—вернее, через него—Малкольм, это правда ты? Я не сплю?

Правда я.

–В плену? В смысле—ты в тюрьме?

Не совсем. В гостях, но под стражей. У грифонов.

–А где это?

Дамаванд лежит к югу от Каспийского моря. Хочешь поговорить с Паном?

–О, да, конечно, да, но только не так. Достаточно знать, что он с тобой. Он там?

Да, жив-здоров. Читает всё, что мы пишем.

–Как и Аста. Ох, как же мне хочется… не знаю… сказать Пану, что мне очень, очень, очень жаль.

Он знает. Ему тоже.

Лире пришлось на несколько секунд остановиться, прежде чем она смогла продолжать. Она написала:

–Что, грифоны? Правда?

Это дворец их королевы Шахрнаваз. Жажда золота для них превыше всего, и прямо сейчас я чиню ей алетиометр. Пока не закончу, она меня не отпустит.

–Откуда он взялся? Это мой?

Наверное. Пан считает, что да.

–Его у меня украл грифон. Он сильно сломан?

Циферблат сломан, но я извлёк его вместе с механизмом, а золотой корпус перекую, придав ему другую форму. Королеву интересует только золото. Все важные детали я сохраню и установлю потом в другой корпус.

–А у меня есть игла и стекло!

Пока Лира это писала, прозвучал свисток, и она ощутила лёгкую вибрацию: двигатели начали вращать винт. Она посмотрела в иллюминатор и увидела, что набережная и стоящие за ней здания медленно отдаляются. Паром выходил в открытое море.

На камне вновь возникли слова:

Ионидес с вами?

–Да. Столько всего нужно рассказать, что даже не знаю, с чего начать. А ты с ним знаком?

Когда я был в Алеппо, он пришёл ко мне сам, а потом привёл в посольский сад, где ты спала.

–Это когда тебя забрали грифоны?

Да.

–А Пан был с тобой?

Нет. Уже у грифонов.

–Он был в Хан-аль—не знаю, как пишется—прямо передо мной. Там грифон и схватил человека, забравшего мой алетиометр, и с ним улетел. Его крадут снова и снова.

Я сам украл его у Бонневиля во время потопа.

–Украл, конечно! А потом отдал мне!

–Спроси, как он намерен оттуда выбраться,—сказала Аста.

–Аста интересуется, как ты намерен оттуда выбраться. И я тоже.

На спине грифона. Пан знает, как с ними разговаривать. Красно-как?

–Красноводск. С другой стороны Каспия. Когда ты закончишь ковать золото?

Ещё день или два. Ах да, здесь ещё ведьма. Она пытается заключить союз между их народом и грифонами, впервые в истории. Чтобы сразиться с Магистериумом, потому что его войска уже движутся на восток.

Лире потребовалось время, чтобы это переварить.

–Просто так много всего,—написала она и остановилась. –Я, наверное, тебя задерживаю. Тебе нужно делать эту золотую штуковину. Но как же здорово было поговорить! Этот камень не откажется вдруг работать, нет?

Не думаю; и да, это здорово. Кажется, эти камни называются «магнетитовыми резонаторами». Мой мне прислала Гленис Годвин из Оукли-стрит. Но откуда они взялись изначально, понятия не имею.

У Лиры в голове щёлкнуло. Мир мёртвых—галливспайны—у них были устройства наподобие, чтобы общаться с их командиром, находившимся где-то далеко…

–Я, кажется, знаю. Но это потом.

Немного поколебавшись, она написала:

–Береги себя и работай хорошо. С любовью, Лира.

Возможно, это было слишком. Но поздно: слова уже таяли в камне. Паром набирал скорость, выходя в плавание через Каспийское море.

* * *

Главной отличительной чертой Жоржа Парментье, приходского священника восточного берега Женевского озера, была чрезвычайная скромность. Его деймон имела вид землеройки; и даже она иногда находила его робким. Когда она ему это говорила, он в ответ извинялся; её это раздражало, но она была слишком добродушна, чтобы его за это упрекать. Он ничего не мог с собой поделать, и она это понимала. Жизнь, которую они вели в небогатом приходском доме тихого пригорода, была упорядоченной, целомудренной и простой. Он даже не догадывался, как любят и ценят его прихожане, как доверяет ему начальство, как широко известна его репутация. Он был глубоко поражен, оказавшись сперва в Высшем совете, а теперь в его небольшой фракции, возникшей, казалось, не чьей-то волей, а почти естественным образом, чтобы противостоять всему, что делает Президент—если он, Парментье, правильно понимал суть дела. Способность понимать суть тоже была одним из качеств, которые он в себе недооценивал.

–Что же нам делать, Сильви?—спросил он, потягивая утренний травяной чай в маленьком саду. Лето ещё не наступило, но день начинался с солнца, греться в лучах которого, сидя под ореховым деревом, было очень приятно.

–Выяснить все подробности, конечно,—сказала его деймон.

–Да-да, тут нет никаких сомнений. Но с чего начать? О чём спросить в первую очередь?

–Что нас больше всего отталкивает?

–Совет. Мне категорически не следовало соглашаться в него войти.

–Не следовало; да ты и не хотел. Потому и согласился. Чтобы ещё раз почувствовать, что приносишь себя в жертву.

–О, нет-нет, не преувеличивай. Я чувствовал, что должен это сделать, невзирая на дискомфорт.

–Знаю. Но у тебя был выбор.

–А сейчас эта… группа.

–Они попросили тебя прийти. Хотели, чтобы ты был за них.

–И уже замышляют заговор против Президента.

–Теперь уже преувеличиваешь ты.

–Не думаю.

Она спустилась по его ноге и стала шарить в траве в поисках насекомых. Потом, поймав муравья, сказала:

–Тебе было неловко быть с ним, а теперь неловко быть против него?

–Да, было. И есть. Но история со взрывом—этого я не понимаю, и хочу разобраться, что произошло. Как и все прочие вчера.

–Пойди и поговори с генералом.

–Я боялся, что ты это скажешь.

Деймон-землеройка мигом взобралась по его штанине и строго посмотрела на него снизу вверх, с колена.

–Нет, ты надеялся, что я это скажу,—произнесла она резко. –Допивай свой чай—всё равно он уже остыл—и сейчас же иди к нему.

Вот так, наверное, и выглядит, в каких-то своих проявлениях, жизнь в браке, подумал он в сотый раз, моя и вытирая чашку. Безбрачие не было обязательным требованием Магистериума, но при подготовке к рукоположению ему ясно дали понять, что брак—скорее помеха, чем достоинство. Даже скромный приходской священник будет служить Властителю куда ревностнее без сложностей и отвлекающих моментов, связанных с женой и детьми. Но всё же такая жизнь против естества, тайно думал он в глубине души: строгая привязанность между ним и его деймоном важнее всего; но добрая женщина, тёплая, нежная, понимающая, с мягким телом…

Но хватит об этом. Он должен встретиться с генералом. Так сказала Сильви.

* * *

–Я по военному вопросу,—сказал он служанке, вышедшей на звонок в дверь.

Она вечно забывала, как его звать. Он не служил в армии, а к таким она питала презрение.

–Генерал занят.

Она говорила это всегда, когда он приходил.

–Я знаю. Много времени я не отниму.

Она нехотя отошла в сторону. Её деймон, ласка, хмуро глядел из кармана её фартука.

Он вытер ноги и последовал за ней по неосвещённому коридору к двери кабинета.

–Впустите его,—крикнул генерал, прежде чем она успела постучать.

Служанка открыла дверь и впустила Парментье, следя за ним, как за бродягой.

–Видел, как вы подходили к дому,—сказал старик, вставая, чтобы пожать руку. –Как ваши дела, святой отец?

Он был одет, словно на выход: плотный твидовый костюм, начищенные кожаные туфли на шнурках, туго застёгнутый воротник и полковой галстук. Парментье любил этого отставного вояку: генерал Равиньяк уважал долг, людей и традиции. Его крупный деймон-спаниель, хрипло дышащая в отдельном кресле, открыла один глаз и дважды стукнула хвостом по подушке, прежде чем снова его закрыть.

–Как движется работа над вашими мемуарами, генерал?

Генерал неопределённо махнул рукой в ​​сторону скопившихся на его столе бумаг и, подойдя к Парментье, сел рядом у камина.

–Слишком много всего. Слишком много воспоминаний.

–Значит, вам повезло. У некоторых их с каждым днём всё меньше.

–Никак не могу выделить главное, понимаете. Есть вещи, которые мне довелось сделать, а есть то, что оставило наибольшее впечатление… Что я должен туда включить, а что нужно отбросить… Не уверен. Знаете, какое моё самое яркое воспоминание?

–Расскажите.

–Девушка, которую я не смог поцеловать. Даже не сказал ей ни слова. Онемел, понимаете. Самая красивая, что я видел за всю свою жизнь, с тех самых пор… Мне было тогда, ох, восемнадцать. На балу в каком-то большом доме. Просто не хватило смелости.

–Да, сожаление… Кто-то сказал, что больше всего мы сожалеем о вещах, которых не сделали.

–Ну, я никогда этого не узнаю, разве что в загробной жизни. Возможно, там нас будут больше наказывать за то, чего мы не сделали, чем за то, что сделали. Есть ли на этот счёт богословское мнение, святой отец?

–Почти наверняка, но в чём оно состоит, я не знаю. Генерал, мне интересно, встречали ли вы когда-нибудь офицера гвардии, которого недавно видели в Ле-Диаблере? Кажется, его фамилия Шрайбер или, возможно, Шнайдер.

Глаза старика расширились.

–Уж не о том ли вы беспечном глупце, что убил лесника?

–Я не знал, что там кто-то погиб. Там был взрыв?

Генерал наклонился вперёд, приблизив лицо к нему.

–Да, взрыв. Откуда вам это известно?

Парментье предвидел этот вопрос.

–Я вхожу в новый Совет, как вы знаете. Высший совет при Президенте Магистериума. Этот вопрос обсуждался в подкомитете. Я подумал, что мне следует выяснить, что за этим стоит.

–А своего шефа вы не могли спросить?

–Месье Деламара? Мне очень не хочется отнимать его время. Так что случилось с тем лесником?

–Беднягу разнесло в клочья. Вскоре после этого местный житель видел спускающегося с горы человека в берёте Альпийского батальона.

–И это было в Ле-Диаблере?

–Где-то в лесу над этой деревней, на крутом склоне.

–Это кто-то расследовал?

–Нет. Издан так называемый приказ NMT. «Не прикасайся ко мне»; ну, вы знаете.

–NMT… Noli me tangere*. Ну и ну! Никогда о таком не слышал.

(*Noli me tangere (лат.): Не прикасайся ко мне!—фраза из латинского текста Нового Завета; первые слова, сказанные воскресшим Иисусом Христом узнавшей его Марии Магдалине.)

–Да и никто слышал. Почти. Это распоряжение, отдаваемое журналистам: ничего об этом не публиковать. Никто не должен об этом писать и даже говорить. Я про тот случай не знал, и никто из широкой публики тоже, но деревенский полицейский в Ле-Диаблере—мой старый товарищ; он мне рассказывает, что происходит.

–Да, странно… Может, тот военный испытывал какой-то новый тип мины?

–Именно это я и предполагаю.

–А о месте, где она взорвалась, что-то известно?

Генерал нахмурился. Парментье не хотел утомлять старика, у которого был озабоченно-рассеянный вид.

–Всё это очень тревожно,—мягко сказал священник.

–Хочу вам кое-что рассказать. Год или два назад ко мне приходил один человек—англичанин, Биминг, кажется, или Бимиш, какой-то учёный. Он приехал сюда, потому что слышал, что я вырос недалёко от Ле-Диаблере, а он искал там некое место—какое-то геологическое образование, что ли. Или атмосферное? Я не совсем понял, чего он хочет, так что ничем не смог помочь. Но знаете, в детстве я постоянно слышал одну и ту же историю—про дверь в страну фей на горе, в лесу. Я сказал ему об этом. Всё это, конечно чепуха, старушечьи сказки—сам я её так и не нашёл. И никого, кто бы нашёл, тоже не встречал.

–Вы искали её, будучи ребёнком?

–Ну, пару раз принимался. Так и не нашёл. Однако же тёмными ночами было кое-что слышно. Пение и звон колокольчиков. Не из деревни. Ничего общего с церковью, или трактиром, и вообще любыми знакомыми нам обычными звуками. Бесконечно далёкие и… Простите…

Он развернул безупречно выглаженный платок и вытер глаза. Этот старый солдат плакал. Парментье ничего не сказал и стал ждать, пока генерал откашляется и спрячет платок.

–Чёртов старый дурак,—пробормотал он. –Простите, святой отец. Застало меня врасплох… То пение было неземной красоты. Тогда я не мог об этом сказать; другие мальчишки бы засмеяли. Я слышал его лишь дважды, и страстно желал услышать вновь. Как с той девушкой на балу. То же самое чувство. Словно бы всё самое прекрасное—в другом мире, и туда есть дверь, и если бы только я смог её найти…

Парментье представил мысленно своего друга, этого страдающего артритом старого вояку, героя осады Монтеррея, в походной палатке накануне битвы, посреди спящей армии: кто-то из его солдат, несомненно, молится; другие, несомненно, пьяны; а этот молодой офицер не спит, тоскуя по девушке, чья красота заставила его онеметь, и пению и звону колокольчиков из иного мира, разбившими ему сердце.

Генерал ещё раз откашлялся и хрипло сказал:

–Простите, дружище. Не слишком много от меня толку сегодня.

Парментье помолчал ещё с минуту и продолжил:

–Вы упомянули военного в форменном берёте. Альпийского батальона, вы сказали?

–Раньше существовал полк—«Альпийские егеря». У них был свой цвет берета, не спутаешь. Чёрный. На этом парне явно был он. И ещё значок—свидетель мне его описал, но мне такой незнаком. Маленькая римская лампа с пламенем на конце. Может, инженеры или что-то вроде. Сейчас всю армию переиначили; я и половины не понимаю.

–Что ж, ясно. А об этом погибшем леснике что-то известно?

–Нет. Взрыв—и нет человека. Ни тела, ни вообще ничего. Он признан мёртвым.

–Может, он нашёл дверь в страну пения и колокольчиков…

Генерал хмыкнул.

–Так значит, полиция не проводила расследования?—продолжил Парментье.

–NMT.

–Ах да, ясно. А кто издаёт приказы NMT, не знаете?

–Раньше это делала организация под названием La Maison Juste. Но теперь…—Генерал надул щеки и многозначительно пожал плечами. –Будьте поосторожнее. Публике не положено знать о таких вещах.

La Maison Juste, подумал священник. Деламар…

Он резко встал и пожал старику руку.

–Простите, мой друг, что не провожу вас до выхода,—сказал генерал.—Всегда рад с вами поговорить. Приходите ещё.