Я резко обернулась на звук. Окинула взором галерею, ожидая увидеть мужскую фигуру.

Но никого не было. И никаких ветерков вокруг не гуляло.

– В чем дело? – Князь вытащил кинжал, заставив сталь запеть, и тоже принялся озираться. – Что случилось?

– Вы разве не слышали? – Я зашагала по ковровой дорожке к дальнему, теряющемуся в полутьме концу галереи. – Меня кто-то позвал.

Князь Эскал опять оглянулся по сторонам, медленно возвращая кинжал в ножны.

– Я ничего не слышал. Кто вас позвал?

– Не знаю.

– Вы что, синьорина Розалина, насмехаетесь надо мной? – Летнее тепло в тоне Эскала мгновенно сменилось зимней стужей.

– Вовсе нет, мой князь.

– Быть может, вы якобы слышали Лисандра, который навсегда останется в вашем сердце и памяти?

– Нет, я… Нет! Я ни за что не опозорю ваш дом подобным притворством.

– Потому что, запомните, я не позволю призраку этого юнца занять место на моем брачном ложе.

От этих слов обещание, которое я дала матери, обратилось в пепел.

– На вашем брачном ложе, сударь, займет место все то, чего вы добились своим холодным анализом и бесчестным обманом. А теперь, сударь, я продолжу самостоятельно исследовать дворец, и будьте уверены, что ни один мужчина, ни изнутри, ни снаружи, не осмелится позвать меня без всякой на то причины.

К тому времени, как я закончила свою блестящую отповедь, голос мой, похоже, поднялся почти до крика – недаром ведь князь морщился, когда я стремительно зашагала прочь от него.

Так ему, этому высокомерному, вздорному типу, возомнившему себя моим хозяином.

Я прошла – нет, прошествовала – по парадной галерее в дальний угол, все время чувствуя, что князь осуждающе смотрит вслед, и гадая, хватит ли у него ума не попытаться меня остановить. В процессе я чисто для развлечения представляла его мольбы о прощении и мой надменный отказ. А свернув за угол, дала волю растущей злобе и, бормоча проклятия, хорошенько пнула один из украшенных красивой резьбой тяжелых деревянных столиков.

К моему ужасу, стоявшая на нем ваза дрогнула и накренилась, так что я едва успела подхватить ее. Пока я стояла с ней в обнимку, мне вспомнились отцовские наставления, материнские нотации и шрам, навсегда оставшийся на моем теле с тех самых пор, когда меня в последний раз покинуло самообладание.

Да и пальцы на ноге, которой я долбанула по столику, разболелись.

Я аккуратно вернула вазу на место. Выкрикивать гадости в адрес князя и умчаться от него стремительным ураганом – это, конечно, бальзам на сердце, но по опыту я знаю: впереди возвращение и та или иная форма извинений. Причем в том, что они будут исходить именно от меня, никаких сомнений не было, ведь одиннадцатая заповедь Господа нашего гласит: «Мужчины не извиняются, даже если они сто раз неправы».

И это дико меня бесило.

– Синьорина Розалина! – вновь донесся до меня слабый зов. Но откуда?

Я резко обернулась, но никого не увидела. Никто не стоял за моей спиной. И, насколько хватало глаз, парадная галерея была пуста.

– Кто здесь?

Нет ответа.

– Ну-ка, детишки, хватит меня дразнить! – Это было единственное разумное объяснение происходящему: княжна Изабелла отвела моих сестер и брата в потайной ход – в богатых домах Вероны таких пруд пруди – или вся компания скрытно перебегала от портьеры к портьере и окликала меня оттуда с гнусным намерением напугать. Ведь дворцовые слуги при всем своем умении прятаться не стали бы развлекаться подобным образом, не до такой же степени они глупы. Значит, это наверняка дети, и в любой момент до меня донесется их хихиканье.

– Синьорина Розалина…

Доселе закрытая дверь оказалась распахнутой, и таинственный зов, похоже, доносился из-за нее.

Зачем, спросите вы, разумной женщине идти на жуткий голос вверх по узкой, крутой, темной лестнице? Это явно столь же глупо, как во время грозы спускаться в подвал, потому что оттуда донесся странный звук, зная при этом, что где-то неподалеку разгуливает на свободе убийца.

А ответ прост: в качестве альтернативы пришлось бы просить у князя прощения за собственные невоздержанные речи, параллельно практикуясь в смирении и по доброте душевной не сообщая собеседнику, что он вел себя как осел и заслужил каждое произнесенное мною слово.

Я поднялась сперва по одной лестнице, затем – по другой, притормозила перевести дух (я пока не до конца выздоровела, а тут еще тяжелая многослойная одежда) и призадумалась, не поступаю ли как полная дурочка, позволяя водить себя за нос.

Ответ напрашивался неутешительный.

Я почти повернула обратно, но снова услышала голос, который звал меня по имени. Тогда я нагнулась, вытащила стилет из ножен на лодыжке, открыла последнюю дверь и оказалась на каменном балконе, окружающем макушку самой высокой дворцовой башни. В полном одиночестве.

Без сомнения, мужской голос примерещился мне из-за страстного желания вырваться из защелкнувшегося брачного капкана, однако, пожалуй, в недавних словах князя имелся резон: начнись у меня галлюцинации, в ушах звучал бы голос Лисандра.

Сунув стилет обратно в ножны на лодыжке, я выпрямилась, чтобы оглядеться.

Вся погруженная в сумерки Верона предстала моему взору: холмы, римский амфитеатр, просторные площади-пьяцца. Я облокотилась на перила и наблюдала, как тени от расцелованных солнцем облаков скользят по выложенным красным камнем улицам Вероны, большим рынкам, золотым зданиям с розовыми крышами, проплывают над живописными изгибами реки Адидже. Завороженная, я смотрела, как движутся по улицам редкие факелы, а из окон трактиров льется свет каминов и свечей. Он был прекрасен, мой город, и я всем сердцем любила его, но сейчас, объявись у меня способность перемещаться с этими облаками и тенями, чтобы хоть на несколько мгновений оказаться за его стенами, в сельской местности, я немедленно воспользовалась бы ею.

– Синьорина Розалина!

Куда более громкий голос прозвучал совсем рядом, и я дернулась так, что прикусила язык, потом крутнулась на месте и увидела лицо мужчины, выступившего прямо из стены. Я имею в виду, что он словно материализовался из холодного жесткого камня.

Недавно я видела этого человека.

Передо мной был князь Эскал-старший. Тот, что на портрете. Мужчина с золотистыми волосами и поразительными зелеными глазами. Отец князя Эскала-младшего и княжны Изабеллы, который вот уже много лет лежал в могиле.

– Погодите, – я обвиняюще указала на него пальцем, – вы же мертвы!