Нянюшка одела меня как можно проще, пристегнула на место все три моих ножа и последовала за мной, когда я скользнула в спальню родителей разбудить маму. Но это не понадобилось. Мама сидела в кресле среди горящих свечей и, морща лоб, подшивала одеяльце для младенца. Сразу отложив его, она протянула ко мне руки.

– Няня все рассказала. – Ее взгляд метнулся в сумрак, где маячила нянюшка, на этот раз тихая и сдержанная.

Я бросилась в мамины объятия, в которых отчаянно нуждалась, и знала, что мама нуждается в моих объятиях. При мысли о том, что нонна Урсула пострадала от чьей-то жестокой руки, искра жизни в маме потускнела, а на глазах у нее выступили слезы. Когда легкий ветерок принес запах дыма, а на горизонте возле реки стали видны языки пламени, мама стала бояться за мужа, а теперь, когда я вот-вот рискну покинуть дом, ей страшно и за меня тоже. Однако, когда я подняла голову с ее плеча, ни одна из нас не стала тратить время на жалобы.

– Мама, – сказала я, – я решила, что в свете последних событий мне разумно будет обезопасить себя. Вечером я поговорила с Томмазо, который может похвастаться опытом в драках, здравым смыслом и сердечной преданностью нашей семье. Он подготовит Теодора, чтобы тот заменил его в качестве лакея и папиного слуги. Позволишь Томмазо стать моим личным стражем?

Мама ласково коснулась ладонью моей щеки.

– Рози, лучшей дочки, чем ты, женщине и пожелать невозможно. Ты смело смотришь в будущее и делаешь все, чтобы решить любые проблемы, даже те, что еще не возникли, и избавить меня от забот. Конечно, забирай Томмазо!

Меня согрела похвала мамы. А она без паузы продолжила:

– В пути к брату Лоренцо и в замок подесты твой паланкин будут сопровождать двое наших охранников.

– Нет, мама! – потрясенно и искренне запротестовала я. – Оставить дом Монтекки в такую ночь незащищенным…

– Незащищенным он не будет. Мы просто посылаем двоих людей на охрану дочери, которая для нас дороже, чем бриллиант. Таково наше решение. – Когда мама начинала по-королевски говорить о себе во множественном числе, всякая возможность споров и переговоров исключалась.

– Я отошлю их обратно, как только доберусь до дворца, – заявила я.

– Конечно. – Мама пригладила мне волосы. – И ты возьмешь нянюшку.

Та тут же беспокойно зашевелилась в полутьме. Похоже, в ней бурлили чувства.

– Нет, мама. Она должна остаться с тобой. – Я положила руки на мамин живот, где пинался и вертелся младенец. – Этот малец сейчас такой шустрый, а тебе еще два месяца его носить, прежде чем он появится на свет!

– Он появится на свет, когда Господь велит. А пока что, дочь моя Рози, будь осторожна. – Она настаивала, чтобы я взяла нянюшку, и это меня обеспокоило. Но судьба вонзила в нас свои клыки, из которых никак не вырваться, и потому я заверила мать:

– Мама, я буду осторожна, ведь от этого может зависеть жизнь нонны Урсулы.

Мама потянулась поцеловать меня в щеку и сморщилась, когда малыш ткнул ей пяткой под ребра.

– Дети-дети, – грустно пробормотала она.

Я последний раз погладила ее живот, встала и пошла к дожидающемуся у дверей княжескому паланкину. Вся его роскошь не могла оградить меня от дыма, мужских криков и бряцания стали. Кэл и папа, должно быть, в самой гуще боя, и я, зная, насколько они хорошие бойцы, горячо верила, что никто из них не пострадает, если только в ход не пойдут какие-нибудь подлые приемы.

Тут я вновь вспомнила горящие адским пламенем глаза того флагелланта и поняла, что для него вполне оправданно любое вероломство.

Медленно светало, и носилки двигались по улицам со скоростью, которую я прежде считала невозможной. Томмазо и папины охранники бежали, обнажив оружие. Я потрогала ножи, которые дала мне нянюшка, в ножнах под рукавами. Подаренный Кэлом стилет был прикреплен к лодыжке. Осознание того, что стилеты при мне, придавало мужества. Когда ты подготовлен, всегда себя чувствуешь как-то увереннее.

Мы остановились у лавки брата Лоренцо, и, пока мужчина караулили на улице, я готовила снадобье для нонны Урсулы. До меня доносились их негромкие, встревоженные, мрачные голоса, но я не смела торопиться. Рецепт был сложным, требовал сосредоточенности и точности, и я старательно, методично ему следовала. Нонна Урсула того заслуживала.

Когда снадобье благополучно заняло свое место в склянке, мы в том же быстром темпе молча направились во дворец. Я всей душой стремилась поскорей туда добраться. Едва оставив паланкин, я велела охранникам возвращаться в Каса Монтекки, и они послушались охотно и быстро.

Во дворце я поспешила в покои нонны Урсулы. Брат Лоренцо сидел на скамье возле кровати, где лежала вдовствующая княгиня, на бледном, дряблом лице которой виднелись подсохшие потеки крови.

– Какой-то ловкий негодяй забрался во дворец, чтобы поживиться его богатствами, – тихо сказал брат Лоренцо. – Княгиня Урсула была поглощена мыслями о безжалостном убийстве ее сына, которого слишком рано настигла смерть. Лежа в кровати, она послала Паскету на кухню, приготовить ей поссет. Злодей забрался в окно, потом княгиня, вероятно, заговорила с ним или села, и тогда он ударил ее по голове сбоку, да не один раз, а два, скорее всего, тем самым рычагом, при помощи которого выламывал железные прутья из стены. Княгиня упала, а он сбежал тем же путем.

Я склонилась над старой дамой, которая уже стала мне так дорога (всегда питала слабость к женщинам, которые распространяют перед собой ужас, как крестьянин навоз по полю разбрасывает), и приложила влажную прохладную тряпочку к ее лбу. Пока я готовила и везла во дворец снадобье, брат Лоренцо остановил обильное кровотечение, утихомирил двух служанок и велел им заняться уборкой, строго напомнив, что, когда их госпожа очнется, уж точно не захочет лежать на окровавленных простынях.

Теперь он умащивал раны снадобьем и перевязывал их.

– Неужели никто ничего не слышал? – говоря это, я оглядывалась, надеясь увидеть призрака и получить от него какие-нибудь сведения.

– Когда Паскета пришла с питьем, то обнаружила княгиню на кровати без сознания и… все это. – Монах обвел рукой разгром в комнате. – Она закричала, но Старая Мария, глухая не хуже княгини Урсулы, не проснулась даже от этого.

Я окинула взглядом разбросанные там и сям вещи, потом подошла к открытому окну и выглянула в него. Два прута оконной решетки были выломаны из каменной стены.

– Изрядно надо силенок, чтобы проделать такое в одиночку.

Брат Лоренцо тоже подошел посмотреть.

– А если негодяев было несколько?

– Не исключено. Известно же, что в замке есть сокровища. Давайте-ка я прямо сейчас пошлю за кузнецом, пусть все починит. – Я подозвала одного из парнишек, которые были у князя на посылках, и отправила его с поручением, а потом вернулась к доброму монаху. – Нонна Урсула не настолько глухая, как изображает, и я подозреваю, что она услышала шум. Даже попыталась дать отпор этому адскому выползню.

– Тогда ей известно, как он выглядит. Неудивительно, что ее так жестоко избили.

– Он запаниковал и бежал, ведь князь имеет полное право приговорить его к дыбе и четвертованию, чтобы другим неповадно было.

Брат Лоренцо перехватил мой поднятый сжатый кулак.

– Мне отмщение, аз воздам, говорит Господь.

– Я готова возрадоваться отмщению Господа.

– Когда оно свершится, – согласился он.

Я снова огляделась. Где же призрак старого князя? Почему его никогда нет там, где от него может быть польза? Если он вернулся в этот мир исключительно с целью изводить меня ядовитыми замечаниями, мог бы с тем же успехом оставаться мертвым.

Да, благосклонный читатель, я осознавала, как иронична эта мысль.

– Что-то украдено? – Во всем этом хаосе понять было трудно.

– Ничего. Приближенные дамы говорят, все на месте, но, например, украшения маленькие и заметить их исчезновение трудно, а у княгини много драгоценностей. Хотя, не исключено, злоумышленнику пришлось бежать прежде, чем он успел обнаружить вещи, достойные похищения.

Я еще раз окинула комнату взглядом и замерла, как почуявшая добычу охотничья собака. Мешочек с черепом Йорика исчез. Я оставила его на виду, чтобы служанки убрали на место. Сделали ли они это? Или по неизвестным причинам злоумышленник уволок именно его? В комнате, где полно драгоценностей, на череп шута позарится лишь тот, кто виновен и боится разоблачения, верно? Но прежде чем я успела расспросить Старую Марию с Паскетой, в дверь робко постучали.

На пороге стояла, ломая руки, княжна Изабелла. Она была сама не своя от тревоги. Когда эта девочка напускала на себя царственный вид, то становилась образцом самообладания, но сейчас мне сразу вспомнилось, как она юна и как мало ее родни осталось в живых. Я жестом пригласила Изабеллу войти, она поспешила к бабушкиной постели и застонала при виде глубоких морщин, которые никому не бросались в глаза, когда нонна Урсула давала волю своему острому языку и сверкала темными глазами.

– Она поправится? – прошептала княжна, словно ребенок, который боится наступающей темноты.

Я знала, что у брата Лоренца нет ответа на этот вопрос и все его глубокие познания не могут в точности объяснить, как поведет себя в болезни человеческий организм, но все же вместе с княжной Изабеллой взмолилась, желая обрести хоть крохотную надежду:

– Да, она поправится?

Монах это понял.

– Травмы головы опасны, ведь нам неизвестно, что происходит внутри черепа. Если Господь будет к нам благосклонен, княгиня выживет. Но вы обе должны знать, что возраст работает против нее, и чем дольше она остается без сознания, тем серьезнее опасность.

Я кивнула, а когда княжна Изабелла зарыдала, прикрыв лицо рукой, то обняла девочку.

– Ей нужна пища. И вино. Она должна прийти в себя, чтобы вернуться в мир живых, иначе у нас не будет надежды. – Брат Лоренцо сказал мне то, что я и так знала.

Я крепче обняла княжну за плечи и спросила:

– Что мы можем для нее сделать?

– Будьте при ней, – велел он. – Держите ее за руку. Расчесывайте ей волосы. Разговаривайте с ней.

Княжна Изабелла справилась с рыданиями и подняла голову.

– О чем?

– О том, что вы делали весь день. О том, как вы ткете, как читаете. Расскажите о картинах в этой комнате, о тех, с кем дружите, о том, что едите. – Он покосился на меня. – Можете поговорить про вчерашний ритуал, про раскаяние в совершенных грехах.

Вот так так, откуда добрый монах мог об этом узнать? Я-то надеялась оставить его в неведении до исповеди. А брат Лоренцо уже собирал свою сумку.

– Тут я уже сделал все, что мог. Во время беспорядков пострадали и другие люди, и я пойду туда, где нужен. Но позже вернусь. Если заметите изменения, пошлите за мной.

Когда взошло солнце и спальню залил свет, я сидела подле нонны Урсулы в надежде увидеть какие-то признаки того, что она приходит в себя, а княжна Изабелла сновала туда-сюда, заводила со старушкой разговоры, как велел брат Лоренцо, рассказывала ей о своих дворцовых обязанностях, жаловалась, что повар ее не слушается, спрашивала советов.

На страже у дверей стоял один из охранников замка. Томмазо караулил у открытого окна. Старая Мария и Паскета хотели его закрыть, но я настояла оставить все как есть. Старая Мария заспорила, пугая, что княгиня Урсула может застудить легкие. Я заверила, что огонь в печи убережет ее от такой напасти.

Вскоре меня посетила мысль про нянюшку: она бы помогала управляться с прислугой, поддерживала на протяжении всего этого бесконечного утра и была моей правой рукой, как у нас нередко случалось. Но кому-то следовало остаться в Каса Монтекки: приглядывать за детьми и слугами, а еще заботиться о беременной маме, которая, как я отлично знала, тревожится о своем муже.

Часы шли, учиненные дисциплинати беспорядки утихали, и я надеялась, что победа внука поддержит спящий рассудок нонны Урсулы. Когда сквозняки стали приносить в замок обычные городские звуки и запахи, приятные и противные, я напомнила княгине о бурлящей за этими стенами жизни и о том, как она все это любит.

Потом я переключилась на ее сына, князя Эскала-старшего, раздраженно заявив, что он мог бы оказаться где-то поблизости во время нападения и потом обо всем мне рассказать. Но как я ни провоцировала, он не появлялся – похоже, зря я произносила горькие речи о том, какой бесполезный призрак из него получился.

Вдобавок я прислушивалась, не вернулся ли князь.

Об этом я тоже рассказала нонне Урсуле, показала ей свои ножи (после этого Старая Мария перестала сетовать насчет открытого окна), заверила, что как только князь появится во дворце, то сразу же навестит ее, поэтому хорошо бы она очнулась и поведала, кто на нее напал, ведь это поможет охоте на адово порождение, посмевшее поднять руку на вдовствующую княгиню Вероны.

Когда утро было в разгаре, Паскета принесла мне хлеб, фрукты, сыр и разбавленное водой вино. Я поблагодарила ее и ухватилась за возможность, которую давало ее появление.

– Поговори со своей княгиней, – сказала я. – Брат Лоренцо велел больше с ней разговаривать.

Паскета глянула на меня полными слез глазами, склонилась над своей госпожой и отвела седые волосы с ее лба.

– Простите, что я оставила вас одну. Мне и в голову не приходило, что кто-то заберется во дворец и нападет на вас. – Она спрятала лицо в ладонях и заплакала.

Я протянула бедняжке кусок материи, чтобы вытерла слезы, и вгляделась в нее. Паскета оказалась не так и молода. Ее черные кудри тронула седина, а от темных глаз разбегались тонкие морщинки.

– Давно ты при княгине? – спросила я.

Она промокнула лицо.

– Больше двадцати лет. Она выбрала меня, когда мне стукнуло четырнадцать, чтобы я заменяла Старую Марию там, где нужны быстрые ноги и сила.

– Ты ведь очень привязана к своей госпоже?

– Я обязана ей спасением от… отец хотел меня продать. Княгиня дала мне шанс, выкупила за хорошую цену, а когда папаша попытался… попытался забрать меня назад, послала за ним стражу. Больше он не возвращался. – Она страстно добавила: – Надеюсь, он захлебнулся насмерть где-нибудь в уличной грязи.

Паскета последней видела нонну Урсулу перед ранением, а во время нападения ее не было в комнате. Подозрительное совпадение? Не исключено, но ее эмоции и преданность своей госпоже казались искренними.

– Значит, поздно вечером ты пошла на кухню готовить поссет.

– Княгиня Урсула дождалась, пока уснула Старая Мария – слишком уж ревностно она оберегает нашу госпожу, – ее потом невозможно разбудить, – Паскета мотнула головой в сторону пожилой служанки, которая подозрительно наблюдала за нами. – А княгине больше нравится поссет, который готовлю я. Я добавляю к горьким травам мед, чтобы смягчить вкус, и всегда слежу, чтобы напиток постоянно кипел. Так получается гораздо лучше, и комки потом на язык почти не попадаются.

Чтобы создать у служанки впечатление, будто она просвещает кого-то, не имеющего представления о том, как готовить лекарства, я не сводила с нее широко раскрытых глаз.

– Перед тем как уйти, ты не заметила чего-то необычного? Не слышала шум за окном?

– Ничего такого. Я все пытаюсь припомнить что-нибудь, найти подсказку, но… – и она выпалила: – Меня не было ровно столько времени, сколько нужно, чтобы воду вскипятить!

– А ваш повар разве не следит за тем, чтобы на плите постоянно стоял кипяток? – У нас в доме было заведено именно так.

– Дворцовый повар – неопрятная скотина, кормит князя с домочадцами дрянной пищей, поит дрянным вином и… – она вдруг осеклась.

– И продает хорошие продукты и вино на сторону? – предположила я.

Паскета с облегчением вздохнула.

– Ну вот, вы все понимаете. Он и пальцем не шевельнет, если это не сулит наживы.

Из сказанного я сделала вывод, что, пока Паскета отсутствовала, у злоумышленников было достаточно времени, чтобы выломать решетки и проникнуть в спальню княгини.

– Ты переступила порог, и что там обнаружила?

– Вещи княгини Урсулы были разбросаны, а она лежала без сознания, вся в крови и такая бледная… – тут Паскета тоже побледнела и прижала руку к губам, словно сдерживая тошноту.

Я намочила тряпичный лоскут, отжала и приложила к ее лбу. Она пробормотала слова благодарности и подалась вперед, одной рукой придерживая тряпицу и прижимая вторую к животу. Я внимательно наблюдала за служанкой, пытаясь вычислить причину приступа дурноты. Возможно, Паскета и замешана в ограблении – слишком уж вовремя она отсутствовала в покоях княгини! – но жестокость нападения стала для нее неожиданностью и потрясением.

Наконец она подняла голову, краски постепенно возвращались на ее лицо.

– Прошу меня простить, синьорина Розалина. До сих пор я не говорила об этом, и сейчас меня как обухом по голове ударили.

Я взяла у нее лоскут, снова намочила его и приложила к ее лбу.

– Так легче?

– Да, – прошептала она, покосилась на Старую Марию и добавила: – Но я… – и сглотнула.

– Расскажи мне обо всем.

– Я кое-что видела.