Я влетаю за угол и пробегаю мимо магазинчика Гуо. У тротуара стоит машина. Двигатель работает, но водитель уткнулся в экран телефона. Рольставни у Гуо подняты, но я не останавливаюсь, пока не оказываюсь под окном Мэй.

Наклоняюсь и перевожу дыхание. Сердце колотится так, что на внутренней стороне груди, пылающей гневом и отчаянием, останется синяк. В кармане непрерывно вибрирует телефон. Я достаю его. Четыре пропущенных и сообщение от отца: «Эм-Эм, прости меня. Вернись домой. Давай поговорим. Ты не можешь вот так убегать в два ночи. Если не вернешься, я сам приеду».

Нет. Раз он может уходить куда хочет и с кем хочет, я тоже могу. Я убираю телефон обратно и смотрю на пожарную лестницу Мэй. Отец уже и так все испортил. Больше я ему этого не дам.

Лестница все еще поднята, но я так зол, что, кажется, мог бы вскарабкаться по стене. Если парни Ника ошиваются где-то поблизости – пусть берегутся.

Я окидываю взглядом мусорные баки, выстроившиеся поперек переулка. Если поставить их друг на друга, дотянусь до нижней перекладины. Но только я делаю шаг к ним – машина у магазина Гуо отъезжает, и внутри меня срабатывает тревога. Матушка должна была запереть магазин еще пару часов назад, плюс у нее почему-то в задней части дома и в окне второго этажа горит свет.

В голове проносится образ лежащей без сознания старушки, и я бросаюсь к двери, но она заперта. Я прикладываю ладони к стеклу и заглядываю внутрь. Свет идет из задней комнаты, по магазину никто не бродит, на полу тоже никого, но я все равно набираю ее номер.

После двух гудков на другом конце провода раздается шуршание.

– Где ты, мальчик?

– Гуо, у вас все хорошо? Почему у вас рольставни подняты?

– Тебе надо прийти. Сейчас.

– Я у вас под дверью.

– Жди, – велит она и отключается.

Я смотрю на экран, разрываясь между ее приказом и желанием побежать обратно к Мэй. С Гуо вроде все нормально, но вот ее тон…

Моя холодная тревога за нее перемешивается со жгучей яростью на отца, все это бурлит, шипит, дымится внутри. Запихиваю телефон в карман и провожу ладонями по лицу, осматривая пустую улицу. Светофор на пешеходном переходе мигает, то включаясь, то выключаясь, как будто моя злость просочилась в него и сожгла проводку. Что, собственно, не так с папой? Этого всего не должно было произойти. Да, я тоже лгал ему, но мое вранье не разрушило ему жизнь. У него все осталось – и девушка, и вообще все, чего ни пожелает. А я? Я отказался от Стэнфорда и, возможно, потерял Мэй навсегда. И все из-за него. О чем еще он солгал? О маме? Может, там я тоже не знаю всей правды?

Я ругаюсь себе под нос и смотрю вверх, на окна нашей квартиры, положив ладони на голову. Я уж точно не собираюсь оставаться, чтобы выяснить, что еще он от меня скрывает. Полчаса назад я боялся уехать и оставить отца одного, а теперь даже приближаться к нему не хочу. Сейчас поговорю с Гуо, потом с Мэй. А после пойду к Джонни. Напишу в Стэнфорд. Как там папа сказал своей подружке? Буду ненавидеть его оттуда. Если, конечно, меня еще возьмут.

Дверь магазина со скрипом открывается. Я оборачиваюсь, разглядывая Гуо, – она в халате, волосы с одной стороны примяты. Старушка хватает меня и втаскивает внутрь.

– Гуо, что происходит?

Маленький холодильник под стойкой начинает гудеть, часы в виде кошек тикают на полках, но матушка качает головой, поворачивается, закрывает замок, а потом нажимает на кнопку рольставней.

Я резко поворачиваю голову к ним, потом снова смотрю на нее:

– Вы что, в заложники меня взять решили?

– Я так рада, что ты пришел. Так рада.

Глаза у нее красные, опухшие. Она медленно закрывает их, потом опять открывает.

– Все хорошо?

– Нет! Ничего не хорошо, – вырывается у Гуо, и она опускает голову, плечи поникли. – Извини. Ты не виноват. Но теперь ей надо уехать.

Я хмурюсь:

– Постой. Кому уехать?

– Мэй Ли.

Ее имя – словно силовое поле. Я врезаюсь в него, сотрясая разум и тело, и по помещению расходится рябь. В голове – настоящее извержение эмоций, вопросов, страхов. Я обхожу Гуо, отталкиваю вешалки с халатами, мчусь к свету в глубине лавки. В груди – реактивный двигатель, толкающий меня вперед, сердце бьется изо всех сил, чтобы доставить меня к ней.

Я отдергиваю занавеску, закрывающую вход в подсобку, и осматриваю пустой стол, два стула, отодвинутых от него, две недопитые чашки чая. Резко оборачиваюсь:

– Где она?

Гуо подходит, сжимает мою руку и смотрит на меня снизу вверх:

– Она здесь, но…

– Но что? Что происходит? Рассказывайте, – прошу я, ища ответ в ее глазах, но она лишь похлопывает меня по руке.

– Она не захочет, чтобы ты видел ее такой.

Желудок сжимается.

– Какой?

Гуо делает глубокий вдох, затем выдыхает. Плечи ее опускаются под тяжестью невидимого груза.

– Ей очень больно, Маркус Миллер.

– Что он сделал? – Голос звучит ломко, в нем прорывается ярость.

Матушка не отвечает, и в ее молчании – все, что мне нужно знать. В голове мелькают образы, и меня, кажется, вот-вот стошнит ими. Хочется крушить все вокруг, хочется разорвать его в клочья.

– Где она? Ей нужен врач? Я заберу ее и…

– Нет, – качает головой Гуо. – В больницу нельзя. Врача нельзя. Рэя тоже. Только ты. Понял? – Она поднимает палец. – С ней все будет хорошо. Я дала ей кое-что от боли. Если тебе важна Мэй Ли, ты сделаешь так, как я говорю. Скажи, что понял меня.

Ее голос тих, но взгляд пригвождает меня к стене.

Нет. Я не понимаю. Ничего. И все же я киваю – боюсь, что если открою рот, то закричу или разрыдаюсь.

– Она наверху, в душе.

Мэй. Наверху. Ей больно.

– Что мне делать? – спрашиваю я, чувствуя, как накатывает паника.

Мне надо ее увидеть. Облегчить ее боль. Убедить остаться. Все это – моя вина. Если бы я не психанул тем вечером на Базе, а просто поговорил бы с ней, она бы не ушла. Не оказалась бы в лапах Ника. Он бы не…

– Что он с ней сделал?

– То, чего больше сделать не сможет никогда. Она уедет. Я обо всем договорилась, нашла для нее безопасное место.

– Нет. – Слово вырывается из меня ракетой, целящейся в мысль об ее отъезде. – Ни за что. Она не может.

– Она должна. Здесь все не очень хорошо.

– Я смогу ее защитить. Она может жить у нас. У отца нет права возразить. Я от нее ни на шаг теперь не отойду. И почему никто не вызовет полицию? Нельзя же спустить ему это…

– Полиция уже все знает, и это еще одна причина, по которой ей надо уехать. Но пусть сама тебе все расскажет. Она не захочет, чтобы ты видел ее такой, но ты ей сейчас нужен. Иди к ней. – Она указывает узловатым пальцем на лестницу, ведущую в ее квартиру над магазином.

Я смотрю на Гуо, на ее палец, на лестницу, снова на нее. А потом срываюсь с места и бегу вверх, перепрыгивая через две ступеньки. Сердце пытается вырваться из груди, но у запертой двери в ванную оно замирает. Я смотрю на узоры деревянной поверхности, сжав руки в кулаки.

По ту сторону вода с шумом бьется о кафельную плитку. Там, за дверью, под потоками воды стоит Мэй. Так близко… Изувеченная. Насколько сильно? Я прислоняюсь лбом к двери, ладонь ложится на запертый замок. Я без труда смогу его выломать.

Поворачиваюсь и сползаю по стене, прислоняюсь к ней затылком. Обхватив руками согнутые колени и пытаясь успокоить дыхание, жду, когда перестанет шуметь вода. Зажмуриваюсь. Слушаю. Жду.

Гуо медленно поднимается по ступенькам мимо меня, проходит в свою спальню и садится на край кровати, сложив руки на коленях.

Когда из ванной доносится всхлип, я резко открываю глаза и вскакиваю на ноги.

– Гуо, мне нужно к ней.

Она колеблется, затем кивает. Шаркает к прикроватной тумбочке, выдвигает ящик и, покопавшись в нем, протягивает мне скрепку. Я разгибаю ее, засовываю в замок и двигаю, пока тот не щелкает, а потом проскальзываю в ванную.

Мэй – расплывчатое пятно за матовым стеклом. Она всхлипывает, сжавшись в комок в углу. Я глотаю пар пополам со страхом, не решаясь подать голос.

– Мэй?

Сквозь шум воды пробивается еще один всхлип. Я чертыхаюсь, хватаюсь за ручку и распахиваю дверь в душевую. Мэй сидит на кафельном полу, прижав согнутые колени к груди, тело покрыто синяками. Она дрожит.

– Уйди, пожалуйста, – задыхаясь, выдавливает она и сжимается еще сильнее.

Я падаю на колени рядом с ней, вода хлещет сверху, стекает по волосам, шее.

– Никуда я не уйду.

Я смаргиваю воду и слезы, обнимаю девушку, прижимаю к себе и укладываю подбородок ей на макушку. Она дышит неглубоко, тело дрожит даже в обжигающе горячей воде. Я тянусь, чтобы выключить душ, потом сильнее прижимаю ее к себе, пальцы стискиваются на ее голой спине, скользкой от воды. Мне хочется проломить стену кулаком, но мягкий голос матушки Гуо гасит мою ярость.

– Маркус.

Она стоит в дверях, держа в руках пушистый фиолетовый халат. Если я потянусь за ним, отпущу прижавшуюся ко мне Мэй. Если я отстранюсь, увижу ее всю. Целиком. Все, о чем я сколько фантазировал. Но я не хочу видеть ее такой – всю в отпечатках, оставленных Ником.

Я сжимаю челюсти и хватаю халат одной рукой. Не отрывая глаз от лица Мэй, я набрасываю его на нее, мягко размыкаю ее обвившие колени руки и просовываю их в рукава. Сглатываю, изо всех сил стараясь, чтобы взгляд не скользнул ниже.

Когда мне удается сделать так, чтобы халат прикрывал большую часть ее тела, я прижимаю Мэй к груди, поднимаю, выношу из душа, из ванной и иду по коридору. Халат распахивается, и ее обнаженная грудь будто прожигает мою насквозь мокрую футболку. Я стискиваю зубы, укладываю девушку на кровать и запахиваю халат. Каждый раз, когда я моргаю, перед глазами встает ее избитое тело и во мне закипает гнев.

Вместо того чтобы ударить по стене или что-нибудь разбить, я забираюсь к ней на кровать, ложусь рядом, прижимаюсь губами к ее лбу. Голос в голове беснуется, приказывая что-нибудь швырнуть. Найти Лицегрыза. Сделать ему больно.

Мэй все так же лежит, свернувшись в клубок. Зажмурив глаза и прикрыв лицо ладонями, она словно старается отгородиться от меня. Я убираю волосы у нее с лица и вижу ушиб на щеке – такой же, как в тот вечер, когда она впервые пришла на Базу. На брови и вдоль линии роста волос запеклась кровь. Мочка одного уха порвана, распухла, покраснела.

Желудок подкатывает к горлу, меня вот-вот стошнит, но вместо этого я провожу рукой по ее лбу, а потом глажу по щеке, стараясь не задеть ушиб.

– Мэй, – шепчу я, – посмотри на меня. Пожалуйста.

Она отворачивает голову, и я вижу фиолетовые синяки в форме пальцев, обхватывающие шею. Он пытался ее задушить?

Я срываюсь с кровати, несусь в туалет и едва успеваю добежать до унитаза – меня выворачивает. Выплескиваются все эмоции сегодняшнего вечера – волнение и адреналин от проведенного с Тавой выпускного, любопытство, надежда, предательство отца. То, что я испытал, увидев Мэй такой. Я цепляюсь за унитаз обеими руками, и меня снова рвет. Что Ник с ней сделал?

Я, кажется, знаю ответ на этот вопрос, и от одной мысли у меня подкашиваются колени. Я прижимаюсь лбом к пушистому коврику в ванной, закидываю руки за голову и крепко зажмуриваюсь, пытаясь отделить гнев от боли. Ник к ней больше не приблизится. Мэй будет со мной. Плевать на отца, Стэнфорд, Кенну, на всех плевать. Пусть Гуо говорит что хочет, мне важна Мэй, и, если я добьюсь своего, Ник сядет.

Я поднимаюсь на ноги. Уговариваю себя успокоиться, мою руки, а потом ищу в шкафчике у Гуо ополаскиватель для рта. Полощу им рот, протираю лицо мокрым полотенцем и бросаю его на пол вместе с мокрой футболкой. А потом иду к Мэй – и ко всему, что случится дальше.