В этот же день случилось кое-что еще! На закате, когда Пьемур помогал ученику горняка привести скакуна с пастбища, он вдруг услышал пронзительный крик огненной ящерицы. Подняв голову, мальчик увидел стройную фигурку файра, который, сложив крылья, с головокружительной скоростью падал прямо на него. Его спутник бросился наземь, прикрыв руками голову. Пьемур пошире расставил ноги, но файр, вместо того чтобы рухнуть ему на плечо, стал, сердито крича, летать кругами, при этом его выпуклые глаза стремительно вращались, грозно полыхая красным и оранжевым.

Потребовалось несколько минут, чтобы уговорить Крепыша – а это был именно он – сесть на плечо, и еще больше времени, чтобы малыш успокоился настолько, что его глаза приобрели обычный голубовато-зеленый оттенок. Ученик горняка смотрел на файра, вытаращив глаза.

– Ну ладно, Крепыш. Я жив-здоров, но придется мне заночевать здесь. У меня все в порядке. Ты ведь можешь передать Менолли, что нашел меня здесь, правда? И что у меня все хорошо?

Крепыш издал негромкий щебет, в котором прозвучало такое откровенное сомнение, что Пьемур не смог удержаться от смеха.

– Это твой файр? – с любопытством спросил подошедший мастер, не сводя глаз с Крепыша.

– Нет, мой господин, – произнес Пьемур с таким явным сожалением, что горняк усмехнулся. – Это один из файров Менолли, помощницы мастера Робинтона. Его зовут Крепыш. Я помогаю Менолли кормить его по утрам, ведь у нее их девять и кормить их – сущее наказание. Так что он мой старый знакомый.

– Вот уж не думал, что эти твари так сообразительны, что могут находить людей.

– Видишь ли, мой господин, я и сам это только что узнал, – ответил Пьемур, не в силах скрыть легкого самодовольства: все-таки Крепыш его разыскал!

– Ну и какой прок оттого, что он тебя нашел? – скептически осведомился мастер.

– Как же, мой господин. Он вернется к Менолли и даст ей понять, что видел меня. Но было бы еще лучше, если бы ты дал мне кусочек кожи для письма. Я привяжу его к лапке Крепыша, он отнесет обратно, и тогда они точно узнают…

Мастер предостерегающе поднял руку.

– Я не хочу, чтобы в письме упоминался визит Древних.

– Само собой, мой господин, – обиженно ответил Пьемур.

Неужели старший горняк думает, что его нужно предупреждать?

На клочке, который неохотно выдал ему мастер, удалось нацарапать всего несколько слов. Кожа была старая; видно, с нее уже неоднократно соскабливали старые записи, чтобы использовать снова, поэтому чернила расплывались. «Жив-здоров! Задерживаюсь!» – написал Пьемур, а потом по внезапному наитию добавил барабанными сигналами: «Поручение выполнено. Чрезвычайные обстоятельства. Старый дракон».

– Гляжу, ты умеешь обращаться с этой мелюзгой! – с ворчливым одобрением заметил старший горняк, наблюдая, как Пьемур привязывает записку к лапке Крепыша.

Сам файр следил за этой операцией не менее внимательно, чем мастер.

– Он знает, что мне можно доверять, – ответил Пьемур.

– Как говорится, доверяй, но проверяй, – неожиданно сухо отрезал горняк, и Пьемур недоуменно поднял взгляд. – Да ты не обижайся, парень.

Именно в этот миг Пьемуру пришлось сосредоточиться, чтобы как можно ярче представить себе Менолли. Потом, подняв руку над головой, он привычным движением подбросил файра в воздух.

– Лети к Менолли, Крепыш! Возвращайся к Менолли!

Вместе с горняком они провожали взглядом файра, который стремительно удалялся в западном направлении и вдруг исчез из вида. Тут ученик позвал их ужинать.

Во время еды Пьемур терялся в догадках: что же хотел сказать мастер? К кому относилось его замечание «доверяй, но проверяй»? Может, он не очень-то доверяет Пьемуру? Но почему? Разве не Пьемур сохранил для них сапфиры? И при этом ему даже не пришлось врать. И у себя в цехе он никогда не наживался на своих друзьях, торгуясь за них на ярмарке, и всегда держал слово. Приятели часто обращались к нему за помощью. Да и вообще, разве само это поручение – не знак доверия со стороны мастера-арфиста? Что же скрывается за словами старшего горняка?

– Пьемур! – Кто-то потряс его за плечо.

Паренек с запозданием сообразил, что к нему обращаются уже не в первый раз.

– Ведь ты – арфист! Спой нам, сделай милость!

Эта искренняя просьба людей, вынужденных подолгу жить и работать в глуши, заставила сердце Пьемура болезненно сжаться.

– Понимаете, друзья, я потому и стал гонцом, что у меня ломается голос. Мне пока что не разрешают петь. Но знаете, – поспешно добавил он, заметив на лицах рудокопов явное разочарование, – я могу продекламировать вам несколько песен, если у вас найдется, на чем отбивать ритм.

После нескольких неудачных попыток он остановил свой выбор на кастрюле, которая звучала не так уж плохо, и, поддерживаемый слушателями, притопывавшими в такт тяжелыми сапогами, проговорил им все новые песни цеха арфистов, даже новую балладу о Лессе, сочиненную мастером Домеком. Кто знает, когда еще им доведется услышать ее в настоящем исполнении, да и никто ее не услышит до праздника у лорда Грожа. И если, по мнению самого Пьемура, в его теперешней передаче песня многое потеряла, все равно мастер Шонегар его не слышит, а Домек никогда не узнает. Зато рудокопы были неподдельно счастливы, и мальчик почувствовал: он потрудился не зря.

Распрощавшись с холдом горняков, он с первыми лучами солнца направился в обратный путь. Теперь тропа шла под уклон, и от тряской рыси скакуна у Пьемура зуб на зуб не попадал. Временами они с пугающей скоростью скатывались с откосов, которые с таким трудом одолевали накануне. Пьемур жмурился и, цепляясь за седло, изо всех сил надеялся, что они не слетят с тропы в бездонное ущелье. Когда он возвращал своего невозмутимого скакуна Банаку, животное лишь слегка вспотело под седлом, зато сам Пьемур весь взмок.

– Я вижу, все в порядке, – лаконично заметил Банак.

– Хоть он и не больно прыток, зато надежен, – с таким преувеличенным облегчением проговорил Пьемур, что Банак рассмеялся.

Ступив на главный двор Дома арфистов, Пьемур услышал, как Тильгин отважно поет соло Лессы. Он усмехнулся про себя: даже когда Тильгин не врет, голос его звучит скучно и вяло.

На крыше никого из файров Менолли не было видно, но на подоконнике спальни мастера Робинтона нежился на солнышке Заир, так что Пьемур взлетел по лестнице через две ступеньки. Хотя он втайне сожалел, что никто не видит его триумфального возвращения, в этом был и свой плюс: у него не появится искушения разболтать о своих приключениях.

Зато когда мастер Робинтон тепло приветствовал его, паренек прямо-таки надулся от гордости.

– Ты прекрасно воспользовался представившейся возможностью. Только будь любезен, юный Пьемур, объясни мне скорей, что означают твои загадочные сигналы, или я лопну от любопытства! Насколько я понял, «старый дракон» означает Древних?

– Ты прав, мой господин.

Повинуясь знаку Робинтона, Пьемур уселся и начал свой рассказ.

– Т’рон на Фидрант’е и еще двое всадников на синих заявились, чтобы забрать у мастера горняков сапфиры!

– А ты совершенно уверен, что это были Т’рон с Фидрант’ом?

– Совершенно! Я видел их пару раз еще до ссылки. А потом, самим рудокопам они прекрасно известны.

Мастер-арфист сделал ему знак продолжать, и мальчуган красноречиво описал все события минувшего дня, вдохновленный таким изумительным слушателем, как мастер Робинтон. Тот напряженно внимал, не задавая ни единого вопроса. Потом арфист заставил Пьемура повторить рассказ снова, но на этот раз его интересовали подробности, реплики, а уж сцену столкновения Древнего с мастером горняков Пьемуру пришлось передать до мельчайших деталей. Робинтон одобрительно посмеялся, услышав о находчивости Пьемура, и похвалил за осторожность, когда услышал, что тот спрятал ограненные сапфиры в сапоги. Только тогда паренек вспомнил, что должен отдать драгоценные камни мастеру-арфисту. Он выложил сапфиры на стол, и солнце ярко заиграло на отполированных гранях.

– Я сам переговорю с мастером Никатом. Думаю, мы с ним увидимся сегодня же, – проговорил Робинтон и, держа камень двумя пальцами, принялся рассматривать его на свет. – Изумительная работа – ни единого изъяна!

– Мастер так и сказал, – осмелев, поддакнул Пьемур. – Думаю, не так-то просто подобрать нужный синий цвет для мастеров нашего цеха!

Мастер Робинтон удивленно воззрился на Пьемура, потом удивление сменилось добродушной улыбкой.

– Надеюсь, молодой человек, это ты тоже оставишь при себе?

Пьемур важно кивнул:

– Разумеется. А вот если бы у меня был свой файр, тебе бы не пришлось беспокоиться ни из-за меня, ни из-за камней. К тому же можно было бы задать жару негодяю Т’рону.

Лицо мастера-арфиста мгновенно переменилось; теперь на нем не было и следа добродушия, глаза метали молнии. Пьемур был уже и сам не рад, что сболтнул лишнее. Он даже не мог спрятать взгляд от суровых глаз мастера Робинтона, хотя больше всего на свете ему хотелось уползти куда-нибудь подальше, скрыться от явного неодобрения учителя. Паренек сжался, прекрасно сознавая, что его дерзость достойна хорошей оплеухи.

– Когда ты проявляешь смекалку, как, например, вчера, – после невыносимо долгого молчания произнес мастер Робинтон, – то тем самым подтверждаешь доброе мнение, которое Менолли высказала о твоих способностях. Но сейчас ты подтвердил все худшее, что говорили мне про тебя мастера нашего цеха. Я не противник честолюбия и умения самостоятельно мыслить, но… – внезапно из его голоса исчезло холодное неодобрение, – …но самонадеянность считаю непростительным пороком. А тот, кто осмеливается осуждать всадника, допускает преступную неосмотрительность. К тому же, – мастер-арфист предостерегающе поднял палец, – ты спешишь получить привилегию, которую никоим образом не заслужил. А теперь ступай к мастеру Олодкею и выучи, как правильно передавать слово «Древний».

Добродушная нотка, вновь прозвучавшая в его голосе, совсем доконала Пьемура – ему было бы куда легче, если бы мастер отругал его за дерзость или даже надавал подзатыльников. Он счел за благо поскорее убраться, хотя ноги слушались плохо.

– Пьемур! – окликнул его мастер Робинтон, когда он возился с дверной ручкой. – Хочу тебе сказать, что на прииске ты проявил себя молодцом. Только прошу тебя, – и в голосе его послышалось то же изнеможение, какое он частенько слыхал у мастера Шонегара, – постарайся держать язык за зубами!

– Постараюсь, мой господин, обязательно постараюсь! – Голос Пьемура предательски сорвался, и он выскочил из кабинета, чтобы мастер не увидел на его глазах слез стыда и облегчения.

Он постоял минутку в безлюдном коридоре, от души радуясь, что в этот час вокруг никого нет. Мальчуган искренне стыдился своей опрометчивой выходки. Мастер, как всегда, прав: нужно научиться сначала думать, а потом уже говорить – тогда ему и в голову не пришло бы ляпнуть такое про всадника! Любой другой мастер задал бы ему хорошую трепку. Домек, тот бы не колебался ни секунды, да и сонный мастер Шонегар, чья рука не раз прикладывалась к физиономии ученика, карая непозволительную дерзость, – тоже… И что его дернуло – обругать всадника, пусть даже Древнего, да еще в разговоре с самим мастером Робинтоном! Это немыслимая наглость даже для него, Пьемура.

Паренек содрогнулся и дал себе горячую клятву впредь обуздывать свои мысли, а пуще того – язык. Особенно теперь, когда он в курсе действительно важных событий. Ведь еще до своего нескромного замечания он был уверен: появление на прииске Древних, а тем более – цель этого появления, неприятно удивит мастера-арфиста.

Да и что можно предпринять против незаконных набегов Древних на северные холды?

Пьемур яростно дернул себя за ухо, так что на глаза навернулись слезы, и побрел по коридору. Спрашивается, как узнать правильный барабанный сигнал для слова «Древние»? При сложившихся обстоятельствах он не может просто так взять и спросить Дирцана, не объяснив, зачем ему это нужно. Не может он спросить и у других учеников. Они и так на него взъелись за слишком быстрые успехи в учебе. Но он был уверен, что случай не замедлит представиться.

Потом паренек задумался: интересно, зачем мастер Робинтон велел ему узнать этот сигнал? Может быть, он понадобится Пьемуру в будущем? Значит, мастер-арфист ожидает, что за нынешним визитом Древних последуют и другие? Непонятно…

Эти размышления занимали Пьемура несколько дней подряд, пока ему не представился случай отыскать нужный сигнал.

К негодованию Пьемура, Дирцан встретил его так, будто он нарочно задержался, чтобы уклониться от чистки барабанов. Это было его первое задание, и поскольку Пьемур не мог полировать барабаны, когда они были в работе, то провозился до самого обеда.

После еды ему пришлось осваивать еще один вид деятельности, бывший в ходу на барабанной вышке. Все-таки, на беду, он так хорошо запоминал сигналы. Всем ученикам полагалось, услышав сообщение, записать его. Дирцан проверял, что получилось у каждого.

Сначала Пьемуру показалось, что это совершенно безобидное занятие, и только потом выяснилось: оно сулит ему очередную неприятность. Все барабанные депеши считались секретными. На взгляд Пьемура, это было изрядной глупостью – ведь большинство подмастерьев и все без исключения мастера отлично разбирались в барабанных сигналах. Так что добрая треть обитателей цеха арфистов понимала большинство барабанных посланий, грохочущих над долиной. Тем не менее, если слухи о чем-то особо важном начинали гулять по всему цеху, в этом было принято винить болтливых учеников барабанщика. И вот теперь роль козла отпущения собирались навязать Пьемуру!

Когда Дирцан впервые обвинил его в излишней болтливости – а случилось это через пару дней после того, как он стал записывать сообщения, – парнишка уставился на подмастерья в полном недоумении. За что тут же получил увесистую оплеуху.

– Учти, Пьемур, со мной твои номера не пройдут. Я их знаю наперечет.

– Как же так, мой господин! Я бываю в Доме только во время обеда, да и то не всегда…

– Не смей возражать!

– Но послушай, мой господин…

Дирцан наградил его очередной оплеухой, и Пьемур скорбно удалился, чтобы наедине подумать, кто же из учеников роет ему яму. Не иначе как Клелл! Но как его остановить? До мастера Робинтона не должна дойти эта гнусная ложь!

Дня через два из Набола поступило срочное сообщение для мастера Олдайва. Поскольку дежурил Пьемур, его и отрядили к мастеру-целителю. Опасаясь снова стать жертвой ложного обвинения, Пьемур позаботился о том, чтобы ни с кем не встречаться ни во дворе, ни в здании. Мастер Олдайв попросил мальчика подождать ответа, написал его и тщательно сложил. Пьемур промчался через пустынный двор, взлетел по лестнице на барабанную вышку и, запыхавшись, вручил записку Дирцану.

– Вот! Видишь – я не разворачивал. И по пути не встретил ни одной живой души!

Дирцан, все больше хмурясь, глядел на него.

– Ты, кажется, снова намерен дерзить? – Подмастерье замахнулся.

Пьемур благоразумно отступил и увидел, что остальные ученики с большим интересом наблюдают за их разговором. Злорадный блеск в глазах Клелла подтвердил подозрения Пьемура.

– Нет, я намерен доказать, что не болтаю направо и налево, даже если понимаю, что говорится в послании. Лорд Мерон Наболский заболел и срочно требует к себе мастера Олдайва. Только кого волнует, если он отдаст концы, после того как он навредил Перну?

Пьемур знал, что грубостью в адрес лорда заслужил оплеуху, и на этот раз не стал увертываться.

– Придется тебе, Пьемур, поучиться вежливости – или отправляйся обратно в свой холд крутить хвосты скакунам!

– Я имею полное право защищать свою честь! И я могу это сделать! – Паренек вовремя прикусил язык – он чуть было не ляпнул, что сам мастер Робинтон может подтвердить: Пьемур не болтун! Ведь в Доме арфистов, где слухи распространялись с быстротой молнии, пока не просочилось ни единого слова о набеге Древних на прииск.

– Как же?

Насмешливый вопрос Дирцана убедил Пьемура: сделать это будет неимоверно трудно, не рискуя заслужить справедливое обвинение в неумении держать язык за зубами.

– Найду способ. Вот увидишь! – Пьемур бессильно смотрел на злорадные усмешки учеников.

Ночью, когда все безмятежно спали, Пьемур беспокойно ворочался с боку на бок, не в силах заснуть. Чем дольше он обдумывал стоящую перед ним задачу, тем больше убеждался: решить ее чрезвычайно сложно, не погрешив против осмотрительности. Раньше, когда он мог спокойно обсудить все с приятелями – с Бонзом, Бролли, Тимини и Ранли, – он непременно попросил бы у них помощи. Совместными усилиями они наверняка нашли бы какой-нибудь выход. Если же он обратится по такому ничтожному поводу к Менолли или Сибеллу, они могут подумать, что напрасно остановили на нем свой выбор. Хуже того – сами его жалобы они могут счесть излишней болтливостью.

Мастер Робинтон как в воду глядел, когда сказал, что обстоятельства могут вынудить Пьемура разболтать сведения, которые должны оставаться тайной! Только откуда же мастер-арфист знал, что Пьемур, став учеником барабанщика, вляпается как раз туда, где его будет легче всего обвинить в неумении хранить секреты?

Наконец его изобретательный ум одну возможность нашел: все ученики, даже старший из них, Клелл, все еще корпели над барабанными сигналами средней сложности, и поэтому не могли разобрать длинные послания, приходящие в Дом арфистов, от начала до конца. Значит, если Пьемур в совершенстве овладеет барабанной азбукой, он сможет понимать сообщения целиком. Только Дирцану он этого не покажет, а будет вести свой личный список всех депеш, которые примет и переведет. Тогда, как только снова возникнет слух, в котором будет фигурировать какое-нибудь наполовину понятое послание, Пьемур докажет Дирцану, что он знал все сообщение от начала до конца, а не только обрывки, которые разобрали другие ученики.

Чтобы преуспеть в своем замысле, Пьемур торчал на барабанной вышке даже во время обеда. Причем старался не попадаться на глаза ни Дирцану, ни мастеру, ни дежурным подмастерьям. Ведь если рядом с ним никого не будет, никто не сможет обвинить его, что он распускает слухи. Даже когда его посылали отнести кому-нибудь записку, он возвращался с такой быстротой, чтобы невозможно было заподозрить его в том, что он слоняется без дела и сплетничает с кем попало. Во дворе он появлялся только для того, чтобы кормить файров вместе с Менолли. А сообщения продолжали приходить – то срочные, то такие любопытные, что Пьемур был почти уверен: какой-нибудь ученик не удержится и разболтает, но ни один слух, ни один шепоток не вознаградил его за понесенные жертвы. Он в отчаянии отказался от своего плана и порвал все сообщения, которые успел записать. Но продолжал держаться особняком от остальных.

Пьемур уже стал сомневаться, что долго выдержит, когда в один прекрасный день, сразу после завтрака, на барабанной вышке снова появилась Менолли.

– Сегодня мне понадобится гонец, – объявила она Дирцану.

– Забирай Клелла…

– Нет. Мне нужен Пьемур.

– Послушай, Менолли, я ничего не имею против того, чтобы он выполнял мелкие поручения, но…

– Пьемура выбрал мастер Робинтон, – пожав плечами, сказала девушка, – и согласовал с мастером Олодкеем. Собирайся, Пьемур.

Пьемур промаршировал через гостиную, не обращая внимания на злобные взгляды, которые кидал на него Клелл.

– Менолли, мне кажется, стоит упомянуть мастеру Робинтону, что мы не считаем Пьемура действительно надежным…

– Пьемур? Ненадежен?

Пьемур уже собирался обернуться и бросить Дирцану вызов, но веселая снисходительность, прозвучавшая в тоне Менолли, оказалась куда лучшей защитой, нежели любой шаг, который он мог предпринять сам. Одним невинным вопросом Менолли задала Дирцану, не говоря уж о Клелле и остальных, непростую задачу. Ничего, пусть поломают головы на досуге.

– Ведь он наверняка тебе жаловался?

Пьемур услышал в голосе подмастерья насмешку. Он вдохнул поглубже и продолжил собираться.

– Вообще-то, – с недоумением проговорила Менолли, – он сейчас почти не открывает рта, разве что сказал пару слов о погоде да о настроении файров. А что, Дирцан, ему есть на что жаловаться?

Пьемур почти вбежал в комнату, чтобы предупредить возможные объяснения подмастерья. Обстоятельства явно складывались в его пользу.

– Я готов, Менолли!

– Да, нам нужно спешить.

Пьемур видел, что Менолли явно хочется выслушать ответ Дирцана.

– Но мы еще вернемся к этому разговору. Пойдем, Пьемур!

Стуча каблуками, девушка побежала вниз по лестнице и, только миновав первую площадку, обернулась к Пьемуру.

– Ну, что ты там натворил?

– Ничего, – ответил он с такой горячностью, что Менолли усмехнулась. – И в этом вся беда.

– Твоя слава сослужила тебе плохую службу?

– Гораздо хуже. Ее используют против меня.

Как ни хотелось Пьемуру поговорить на эту тему, он решил, что чем меньше он скажет – даже Менолли! – тем лучше.

– Что, ученики на тебя взъелись? Видела я их физиономии! Чем ты успел им насолить?

– Если только тем, что слишком быстро заучил барабанные сигналы.

– Ты уверен?

– Еще как уверен. Неужели ты думаешь, что я захотел бы опозориться перед мастером Робинтоном?

– Пожалуй, нет, – задумчиво проговорила она, спускаясь с последнего пролета. – Знаешь, мы разберемся с этим делом, когда вернемся. Сегодня в Айген-холде ярмарка, и мы с Сибеллом приглашены туда как арфисты. А от тебя мастер Робинтон хочет, чтобы ты сыграл роль простоватого мальчишки-школяра.

– Могу ли я спросить – почему? – страдальчески вздохнув, осведомился Пьемур.

Менолли рассмеялась и взъерошила ему волосы.

– Спросить-то ты можешь, только я не смогу тебе ответить. Нам самим ничего не известно. Просто мастер хочет, чтобы ты поболтался по ярмарке и послушал, о чем говорит народ.

– Он имеет в виду Древних? – как можно равнодушнее спросил Пьемур.

– Возможно, – поразмыслив, ответила Менолли. – Он явно озабочен. Пусть я его помощница, но даже я не всегда знаю, что у него на уме. И Сибелл – тоже.

Она вышла из-под арки и направилась к ярмарочному лугу.

– Так я полечу на драконе? – вырвалось у Пьемура.

Он застыл на месте, не в силах оторвать глаз от представшей перед ним картины: бронзовый Лиот’, развернув сверкающие на солнце крылья, величаво поворачивал голову, наблюдая за воздушными плясками файров. Глаза великана переливались голубовато-зеленым сиянием. У его плеча стояли Н’тон, предводитель Форт-Вейра, и Сибелл. Рядом с огромным драконом оба они, несмотря на высокий рост, казались карликами.

– Шевелись, Пьемур. Нас ждут. Айгенская ярмарка в самом разгаре.

Пьемур принялся натягивать кожаную куртку и, воспользовавшись этим, слегка отстал от Менолли. Его одновременно восхищало и ужасало предстоящее путешествие на драконе. Видели бы его эти олухи с барабанной вышки! Наверняка задумались бы, стоит ли порочить его доброе имя… Сейчас ему не хотелось думать о том, что полет на драконе неизбежно осложнит его участь. Разве в этом дело? Он, Пьемур, полетит на драконе!

Н’тон всегда был для него идеалом всадника – высокий, широкоплечий, темные волосы, вырвавшись из-под летного шлема, ниспадают свободной волной. Открытый взгляд и дружелюбная улыбка говорят о твердом и прямодушном нраве. До чего он отличается от своего предшественника, вечно надутого Т’рона! Будто подтверждая мысль Пьемура, Н’тон добродушно улыбнулся, приветствуя ученика.

– До чего жаль, Пьемур, что у тебя ломается голос! Я так ждал праздника у лорда Грожа – хотел послушать новую балладу. Менолли мне все уши прожужжала рассказами о ней. Ты когда-нибудь летал на драконе? Нет? Тогда ты, Менолли, залезай первая. Пусть посмотрит, как это делается.

Вот Менолли, ухватившись за летную упряжь, вскарабкалась Лиот’у на плечо и, ловко перекинув ногу через шею дракона, уселась меж выростами гребня. Внимательно наблюдая за ней, Пьемур все никак не мог поверить привалившей ему удаче. Разве можно себе представить, чтобы Т’рон позволил какому-то подмастерью, а тем более школяру прокатиться на своем бронзовом!

– Ну, понял, в чем фокус? Отлично. Тогда забирайся.

Сибелл подсадил Пьемура, Менолли протянула ему сверху страховочную веревку. Путь вверх по драконьему плечу показался пареньку очень длинным.

Он ухватился за веревку и поставил ногу на плечо Лиот’а. Тут ему пришла в голову мысль: не повредит ли он своим сапогом гладкую шкуру зверя?

– Не робей, Пьемур! – засмеялся Н’тон. – Шкуре Лиот’а ничего не сделается. Но он благодарит тебя за заботу.

От удивления Пьемур чуть не свалился.

– Подтягивайся, Пьемур! – скомандовала Менолли.

– Я и не знал, что он меня слышит! – выдохнул паренек, устраиваясь на шее Лиот’а.

– Драконы слышат то, что хотят услышать, – усмехнулась Менолли. – Придвинься ко мне поближе – перед тобой еще должен уместиться Сибелл.

Едва она произнесла эти слова, как Сибелл с ловкостью, свидетельствовавшей об изрядной практике, занял место перед Пьемуром. За подмастерьем последовал Н’тон. Усевшись, он передал им предохранительные ремни. Пьемур решил, что это излишняя предосторожность, – тесно зажатый между Сибеллом и Менолли, он не смог бы шевельнуться, если бы даже захотел. Сибелл покосился на него через плечо.

– Я уверен, ты наслышан о Промежутке, но все же хочу тебя предупредить: он пугает даже тех, кто знает, чего ожидать.

– Это действительно так, Пьемур, – подтвердила Менолли, обняв его за талию. – Я буду крепко держаться за тебя, а ты обхвати за пояс Сибелла.

– В Промежутке ты ничего не будешь чувствовать, – продолжал Сибелл. – Там ничего нет, кроме леденящего холода. Ты не будешь ощущать ни Лиот’а под собой, ни наших тел, прижатых к тебе, ни своих рук на моем поясе. Но это продлится лишь несколько ударов сердца. И они покажутся тебе очень громкими. Считай их. Мы все так делаем, можешь не сомневаться! – Улыбка Сибелла рассеяла все сомнения и страхи Пьемура.

Он кивнул, боясь, что голос может его подвести. Не так уж важно, что там случится в Промежутке! Главное, он испытает это сам – мало кто из учеников арфиста может таким похвастаться!

Внезапно последовал сильный толчок, и парнишка уткнулся подбородком Сибеллу в спину. Невольно взглянув вниз, он увидел, как земля быстро удаляется – это Лиот’ взвился ввысь. Пьемур почувствовал, как напряглись мощные мышцы, крепившиеся к шее дракона, и хрупкие на вид крылья сделали первый, самый важный взмах. Мгновение – ярмарочный луг как будто провалился вниз, и вот уже они парят вровень с огневыми высотами Форт-холда.

Сибелл предостерегающе сжал ладони Пьемура, лежащие у него на поясе. Еще один удар сердца – и вокруг не осталось ничего, кроме пронизывающего до боли холода. Но даже эту боль Пьемур не мог ощутить. Единственное, что он чувствовал, – это полное отсутствие чего бы то ни было, кроме ударов бешено бьющегося в груди сердца. Он с трудом подавил инстинктивное желание закричать от ужаса. В следующее мгновение они снова парили над землей. Лиот’ плавно скользнул в вираж, и под его крыльями раскинулись просторы золотистой равнины. Пьемур вздрогнул и уперся взглядом Сибеллу в спину. А дракон продолжал скользить к земле, время от времени резко рыская в стороны, что доставляло Пьемуру несказанное беспокойство. Вдруг он услышал чириканье файров и, несмотря на твердое решение не глядеть по сторонам, поймал себя на том, что наблюдает, как они зигзагами мечутся вокруг дракона.

– И так-то страшновато, – крикнула ему в ухо Менолли, – а тут еще… ой!

Сердце у Пьемура упало: кажется, сейчас он оторвется от шеи дракона! Судорожно вздохнув, он еще крепче вцепился в пояс Сибелла и почувствовал, как подмастерье затрясся от сдерживаемого смеха.

– Именно это я и имела в виду, – продолжала Менолли. – Н’тон говорит, что это всего лишь воздушные потоки: они подбрасывают дракона вверх или заставляют его падать вниз.

– Только и всего? – Несмотря на все старания Пьемура, вопрос прозвучал, как испуганный писк.

Но Менолли не засмеялась, за что он был ей искренне благодарен.

– Я тоже никак не могу к ним привыкнуть, – услышал он ее ободряющий голос у самого уха.

Пьемур только начал осваиваться с новым неудобством полета на драконе, как Лиот’ круто пошел вниз, будто собрался нырнуть в реку Айген. Мальчика прижало к Менолли, и он не знал, как лучше поступить: крепче уцепиться за Сибелла или поддаться давящей силе.

– Только дышать не забывай! – крикнула Менолли, но он едва расслышал ее слова в свисте летящего навстречу ветра.

Тем временем Лиот’ выровнял полет и стал плавно кружить над открывшимся внизу прямоугольником ярмарочной площади. Слева виднелась река – широкий мутный поток, струящийся меж красных откосов из песчаника. Небольшая лодка скользила по течению, которое, наверное, было куда стремительнее, чем могло показаться сверху, если глядеть на гладкую, маслянисто-блестящую поверхность реки. Направо тянулся скалистый уступ, широкий и голый, который полого поднимался к Айген-холду на безопасной высоте от воды – если судить по отметкам, оставленным приливом на песчаниковых обрывах. За холдом вздымались отвесные скалы, которым ветер придал весьма причудливую форму. Некоторые из них служили приютом обитателям Айгена, где не было предместья, примыкающего к главному холду. Не было в айгенском холде и огневых высот – да и какой от них прок: ведь вокруг только камни да песок, а им Нити не могут причинить никакого вреда. Плодородные земли, снабжавшие холд продовольствием, лежали за ближайшей излучиной реки. Вода отводилась вглубь каналами, питающими поля водяницы.

Пьемур очень сомневался, что ему пришлась бы по вкусу жизнь в таком мрачном холде, пусть даже он неуязвим для Нитей. И потом, здесь такая жарища!

Лиот’ приземлился, подняв тучу красноватой пыли, и на Пьемура обрушилась волна удушливого зноя. Еще не расстегнув предохранительных ремней, он начал сдирать с себя кожаное обмундирование и увидел, что Менолли тоже спешит избавиться от шлема, перчаток и куртки.

– Всегда забываю, как жарко здесь, в Айгене, – сдувая со лба волосы, проговорила она.

– Зато драконам жара очень даже по вкусу, – сказал Н’тон, махнув рукой в сторону холда, где громоздились пологие холмы.

Только теперь Пьемур разглядел, что это были растянувшиеся на солнце драконы.

Съезжая с Лиот’ова плеча, Пьемур обратил внимание, как необычно устроена здешняя ярмарка. Открытых дорожек не видно, да и вообще единственное открытое пространство – площадка для танцев, по обыкновению расположенная в центре. Хотя он не мог себе представить, у кого хватит сил танцевать в такую-то жарищу.

Пьемур пригнулся – Лиот’, осыпав их песком, взметнулся ввысь и полетел разделить компанию нежащихся на солнце драконов. Тем временем Н’тонов Трис, Сибеллова Кими и все девять ящериц Менолли тоже взлетели в воздух, где их встретили налетевшие откуда-то здешние файры, и вся стая, радостно галдя, устремилась вдаль.

– Вот и чудно – нашли себе занятие, – проговорила, глядя им вслед, Менолли, потом повернулась к Пьемуру. – Дай мне свои вещи, я оставлю их в холде, пока они тебе снова не понадобятся.

– Мы должны нанести визит вежливости лорду Лауди и его домочадцам, – сказал Сибелл, доставая из кармана пригоршню монет. Выбрав три, он вручил их Пьемуру: одну осьмушку и две тридцать вторых. – Не подумай, что я жмот, просто кое-кто может заинтересоваться, если увидит у тебя слишком много денег. К тому же не думаю, чтобы в здешнем холде знали толк в твоих любимых пончиках.

– Все равно здесь для них слишком жарко.

Пьемур покачал взмокшей головой и проворно опустил деньги в карман.

– Зато здесь готовят засахаренные фрукты, которые должны тебе понравиться, – подсказал Сибелл. – В любом случае прохаживайся по ярмарке и держи ушки на макушке – только смотри, чтобы тебя не поймали за подслушиванием. А ужинать приходи в холд. Если что, спроси арфиста Бантура. Или Диса – он тебя помнит.

Они подошли к краю навеса, и Пьемур наконец понял: проходы, конечно, есть, только они прикрыты от палящих лучей солнца полотнищами ткани. В потоке людей, безостановочно льющемся мимо ларьков и прилавков, оказалось очень легко затеряться. Он заметил, как Менолли обернулась, ища его глазами, но Сибелл что-то сказал ей на ухо, и девушка, пожав плечами, двинулась дальше.

Пьемур почти сразу же уловил разительное отличие этой ярмарки от тех, которые ему довелось повидать на западе: здесь никто не торопился. Чтобы отстать от спутников, Пьемур сознательно шел нога за ногу, а когда попробовал двинуться в привычном темпе, то мгновенно спохватился. Здесь все ходили неспешно; никто не размахивал руками, не суетился. Голоса журчали томно и протяжно, улыбки еле-еле струились, и даже у смеха был ленивый оттенок. Прохожие держали в руках длинные, наполненные жидкостью трубочки, которые то и дело посасывали. На каждом шагу попадались лотки с разнообразными прохладительными напитками и фруктами. Через каждый десяток прилавков посетителей ожидала просторная палатка, где можно было передохнуть – на скамье, а то и просто на песке. Полотнища на углах были приподняты, и долетавший с реки прохладный ветерок обдувал места для отдыха и проходы к прилавкам.

Для начала Пьемур обошел всю ярмарку. Несмотря на веющий ветерок и минимум физических усилий, народ, лениво прогуливающийся вдоль прилавков, почти не разговаривал. Как заметил Пьемур, большинство разговоров – будь то беседа или торговля – начиналось, когда обе стороны удобно усаживались. Тогда он истратил мелкую монету на трубочку с фруктовым соком и несколько сочных ломтиков войлочной дыни, а потом, отыскав незаметное местечко в одной из палаток, устроился поудобнее и, попивая и закусывая, приготовился слушать.

Ему понадобилось некоторое время, чтобы привыкнуть к мягкому выговору здешних уроженцев. Приглушенная беседа, которую вели двое мужчин слева от него, оказалась сущей ерундой: один отчаянно расхваливал косолапых бегунов, которых надеялся выгодно обменять, другой превозносил достоинства обычной породы. Раздосадованный пустой потерей времени, Пьемур навострил уши в сторону компании из пяти человек, сидящих справа. Они винили в жаре Нити, в плохом урожае – жару и еще все, что угодно, кроме собственной лени, в которой, по мнению Пьемура, и крылась истинная причина их неуспеха. Кучка женщин тоже болтала что-то о погоде, о мужьях, о детях, о том, какие невозможные дети в других холдах, – и все это вполне спокойно, умиротворенно, без малейшего признака раздражения. А вот трое мужчин, которые только что сидели, так тесно сблизив головы, что из-за их плеч не вылетало ни единого звука, наконец разошлись. Но от зоркого взгляда Пьемура не ускользнуло, что перед расставанием из одних рук в другие перешел маленький мешочек. Он сделал вывод, что они всего лишь ожесточенно торговались. Любители скакунов тоже ушли, и их место заняла новая пара. Но, к разочарованию паренька, оба они завернулись в длинные накидки и сразу же захрапели. Тут Пьемур почувствовал, что и у него глаза отчаянно слипаются. Допив для бодрости остаток сока, он подумал: неужели и в следующей палатке его ждет такая же скучища?

Разбудило его прохладное дуновение ветерка и оживленные голоса. Пьемур принялся испуганно озираться, решив, что проспал барабанное сообщение, но быстро вспомнил, где находится. Над ярмаркой уже сгущались сумерки, и, словно дождавшийся захода солнца, прохладный вечерний ветерок принялся весело раздувать приподнятые полотнища. Кроме Пьемура, под навесом никого не было. Уловив аромат жарящегося мяса, паренек вскочил на ноги. Только еще не хватало опоздать к ужину! Он изрядно проголодался.

Жара спала, и все вокруг заметно оживились – по дорожкам, весело болтая, бодрой поступью двигался нескончаемый поток людей. Пьемуру пришлось поработать локтями, чтобы выбраться из толпы. Драконы, разлегшиеся на утесе холда, устремили вниз сверкающие глаза, которые яркостью соперничали со светильниками, установленными на высоких шестах по всей ярмарочной площади.

Пьемур беспрепятственно проник в холд и, следуя за потоком нарядных гостей, легко обнаружил главный зал.

Если верить гулявшим по дому арфистов слухам, лорд Лауди не отличался особой щедростью, но на ярмарках каждый холд старался не ударить в грязь лицом. На обед к лорду-холдеру приглашали самых влиятельных людей холда и их ближайших родственников, а также – всадников, лордов, мастеров, приехавших на ярмарку.

Арфисты по обычаю занимали стол рядом с главным. Пьемур никогда не видел здешнего арфиста Бантура и надеялся, что Сибелл с Менолли уже в зале. Так оно и оказалось: оба весело болтали с Дисом (которого определили Бантуру в помощники в тот самый день, когда Менолли, поменяв стол, стала подмастерьем) и Страдом (его тогда же отправили в Морской холд в устье реки Айген). Бантур, уже седой, но с удивительно молодыми ярко-голубыми глазами, приветствовал Пьемура с необычайным радушием – какое редко оказывалось простым школярам. От его гостеприимства мальчуган смутился даже сильнее, чем если бы ему оказали холодный прием. Арфист потребовал, чтобы Пьемуру принесли горячего мяса и овощей, и навалил на тарелку такую гору, что у паренька глаза на лоб полезли.

Пока он ел, арфисты беседовали между собой, а когда он наконец проглотил последний кусочек, Бантур пригласил всех прогуляться, чтобы освободить место для новых гостей лорда Лауди. Он спросил Пьемура, на чем он собирается играть, когда подойдет его очередь, – на гитаре или на барабане. Пьемур нерешительно оглянулся и, увидев незаметный кивок Сибелла, с показным энтузиазмом вызвался исполнить партию гитары.

– Странно, Пьемур, я была уверена, что ты выберешь барабан, – с таким невинным видом заметила Менолли, что он чуть не принял ее реплику всерьез.

С трудом подавив желание дать ей хорошего пинка, Пьемур лучезарно улыбнулся.

– Ты же только сегодня слышала, какого мнения обо мне наши барабанщики, – скромно вымолвил он.

Менолли подавилась от смеха. Даже слезы из глаз брызнули.

Когда арфисты зашагали в сторону ярмарочной площади, с Пьемуром поравнялся Сибелл.

– Ну что, услышал что-нибудь интересное?

– Кто способен разговаривать, когда стоит такая жарища? – с искренним отвращением проговорил Пьемур.

Он подозревал, что Сибеллу известна лень, охватывающая здешних жителей в дневное время.

– Ты заметишь, что к вечеру они меняются. Тебе придется только подыгрывать танцорам. Или я плохо разбираюсь в ярмарках, или… – Сибелл нашел взглядом стройную фигуру, одетую в синий цвет арфистов, – все будут требовать, чтобы она пела, пока не охрипнет. Так всегда бывает.

Пьемур незаметно покосился на Сибелла. Знает ли сам подмастерье, что чувства, которые он питает к помощнице мастера-арфиста, написаны у него на лице?

Первый танец был самым быстрым и самым длинным. Прохладный ночной воздух поощрял танцоров на такие головокружительные коленца, что Пьемур только диву давался. И куда только подевалась их дневная медлительность? Когда на помосте остались только Менолли, Бантур, Дис и Страд, Сибелл взглядом указал Пьемуру на людей, которые, разбившись на кучки, стояли в сторонке и, посасывая из трубочек напитки, о чем-то негромко беседовали.

Пьемур, прогулявшись мимо, решил, что шепчутся они из вежливости, чтобы не мешать певцам и их слушателям, но ему от этого было не легче. Он уже собирался бросить свое занятие, но тут его слух привлекло слово «Древние». Он подобрался поближе к беседующим и в отблеске светильников разглядел, что двое из них моряки, а остальные – кузнец, горняк и айгенский холдер.

– Не могу утверждать, что это были именно Древние, но с тех пор, как они перебрались на Южный, мы больше не страдаем от нежданных гостей. Вон Г’нариш – хоть и Древний, а уважает установленные Бенденом порядки. Так что, скорее всего, это были они.

– Молодой Торик частенько отправляет свой двухмачтовик на север торговать, – заговорил один из моряков, доверительно понизив голос, и Пьемуру пришлось до предела напрячь слух, чтобы разобрать слова. – Он давно этим занимается, и наш управляющий не видит в этом ничего дурного. Ведь Торик – не всадник. А потом, те, кто остался на Южном, не подчиняются Бендену. Вот мы и торгуем помаленьку. Он мужик прижимистый, но цену назначает справедливую.

– И платит деньгами? – удивился холдер.

– Нет, товаром. Камешками, кожами, фруктами и кое-чем еще. А как-то раз, – (Пьемур затаил дыхание, силясь разобрать заговорщицкий шепот моряка), – он отвалил нам девять яиц огненной ящерицы!

– Да ну?

В этом недоверчивом вопросе смешались зависть и неподдельный интерес. Моряк шикнул на собеседника, чтобы тот говорил потише.

– Хотя, конечно, – тот никак не мог скрыть жгучей ревности, – на Южном просто завались песчаных бережков, где они водятся! Но в любом случае…

Захватывающую беседу прервал приход еще одного моряка, который был постарше и, вероятно, выше званием двух болтунов, потому что разговор перескочил на другую тему. Пьемур, выждав немножко, незаметно удалился.

Менолли начала петь под аккомпанемент остальных арфистов. Все разговоры мгновенно стихли, и она – как показалось Пьемуру, просто изумительно – исполнила «Песенку о королеве файров».

Опытное ухо Пьемура уловило, что голос ее стал богаче, а тембр – глубже. Он не смог найти изъянов в музыкальной фразировке песни. И немудрено – после трех Оборотов ученичества у сурового мастера Шонегара! «Как удивительно созвучен ее голос тем песням, которые она исполняет! – не уставал восхищаться Пьемур. – И поет она гораздо выразительнее многих арфистов, которым природа дала более сильные голоса». Казалось бы, сколько раз уже слышал он «Песенку о королеве», и снова она захватила его целиком.

Когда песня закончилась, паренек поймал себя на том, что аплодирует не менее бурно, чем все вокруг. Умение подобрать музыку к словам – этот талант Менолли не был единственным: своими песнями она умела подобрать ключик к душам и сердцам слушателей.

Пока восхищенная публика наперебой выкрикивала названия полюбившихся песен, Менолли подозвала Сибелла, и они дуэтом исполнили песню Восточного Морского холда. Голоса их так прекрасно дополняли друг друга, что восторг и уважение, которые Пьемур питал к своим друзьям-арфистам, в этот вечер достигли небывалых высот. Вот если бы у него получился тенор, он бы тоже со временем смог…

Отыграв еще три танца, он понял, что Сибелл не ошибся: айгенская публика решительно предпочитала слушать пение Менолли. Еще Пьемур заметил, что после каждого ее сольного выступления обязательно шла хотя бы одна хоровая песня и дуэт, в которых участвовали айгенские арфисты. Очень разумно с ее стороны – у коллег не будет причин обижаться. Жаль, что такую предусмотрительность никак не применить к его собственной проблеме с учениками барабанщика!

То ли потому, что он выспался днем, то ли потому, что сухой воздух действовал бодряще, но только Пьемур ощутил признаки усталости, лишь когда толпа вокруг танцевальной площадки начала редеть. Все больше людей устраивались на ночлег в ярмарочных палатках. Он стал оглядываться в поисках Сибелла и Менолли. Так и не обнаружив друзей, он наконец наткнулся на сонно позевывающего Страда, который, посмеиваясь, посоветовал ему отыскать где-нибудь спокойное местечко и вздремнуть.

Днем сама жара действовала усыпляюще, но теперь, после всего того, что он услышал на ярмарке, сон не шел. Нет никаких сомнений: визит Древних на сапфировый прииск – событие не единичное. Ясно и другое: хотя Г’нариш, предводитель Айген-Вейра, родом из Древних и пользуется уважением, здешние холдеры многое бы отдали, лишь бы уйти под крыло к Бендену…

Пьемур проснулся оттого, что кто-то ущипнул его за ухо. Он испуганно подскочил, но почти сразу же увидел рядом с собой Крепыша и услышал его тихий успокаивающий свист. Рядом кто-то заливисто храпел, прижавшись к Пьемуру теплой спиной. Паренек осторожно отодвинулся.

Крепыш чирикнул и, слетев на землю, сделал несколько шагов, то и дело оглядываясь на Пьемура. Он явно приглашал мальчика следовать за собой. Хотя в глазах его не было красного оттенка, свидетельствующего о голоде, они быстро вращались, что подразумевало настойчивый призыв.

– Я принял твое сообщение даже без барабана, – шепнул Пьемур, отползая от храпящего соседа. Видно, он действительно изрядно устал, если заснул в такой компании.

Крепыш уселся на его правое плечо и принялся толкать мальчика в щеку, вынуждая повернуть голову влево. Пьемур послушно поднырнул под полог палатки и в неверном свете меркнущих светильников увидел вдали темную громаду дракона и рядом с ним силуэты людей.

Файр протяжно вскрикнул и полетел к ним. Зевая и поеживаясь от пронизывающего предрассветного ветерка, Пьемур поспешил следом, мечтая о кружке горячего кла. Присутствие дракона означало: придется снова лететь через Промежуток, а там будет еще холоднее.

Вопреки его ожиданиям, оказалось, что дракон – вовсе не Лиот’, а коричневый, но почти такой же огромный, как великан из Форт-Вейра. Должно быть, это Кант’! Так оно и оказалось – подойдя поближе, паренек увидел на лице всадника шрамы от страшных ожогов, полученных во время знаменитого полета к Алой Звезде.

– Поторапливайся, Пьемур, – сказал Сибелл. – Ф’нор прибыл, чтобы захватить нас в Бенден-Вейр. У Рамот’ы приближается Рождение.

Пьемур завопил от восторга и вдруг поперхнулся: всю его радость как ветром сдуло. Мало того что он слетал на ярмарку, так еще и на Рождение в Бенден попадет! Да если Клелл с компанией пронюхают об этом, ему от них совсем жизни не будет! Но, заметив, что все ждут от него приличествующей случаю реакции, спохватился и, посетовав на ломающийся голос, постарался изобразить на лице самую безоблачную улыбку. Однако стон, который вырвался у него, когда он взбирался по плечу Кант’а, относился вовсе не к чрезмерным физическим усилиям. Он молча перенес поддразнивания Сибелла на тему тягот школярской жизни и вопросы Менолли о том, почему он такой неразговорчивый: то ли проголодался, то ли не выспался.

– Не печалься, Пьемур, – ободряюще улыбнулась девушка, – в Бендене для тебя наверняка отыщется кружечка-другая кла. – Она заглянула ему в лицо. – Да ты и вправду спишь, что ли?

– Почти, – притворно зевая, ответил он, а потом добавил, чтобы сделать ей приятное: – Никак не могу поверить, что это наяву, я, Пьемур, – и вдруг отправляюсь в Бенден, на Рождение!

Может быть, стоит попросить Менолли, чтобы она ничего не рассказывала ни барабанному мастеру, ни Дирцану? Пусть скажет им, что его оставили в Айгене и забрали на обратном пути. Нет, ничего не выйдет: она обязательно захочет узнать причину. И как, спрашивается, объяснить, не рискуя прослыть болтуном, ябедой и нытиком? Должен же быть какой-то способ поставить Клелла и Дирцана на место самому, не прибегая к посторонней помощи!

Несмотря на тягостные предчувствия, у Пьемура снова захватило дух, когда Кант’ взвился в воздух и, расправив огромные крылья, сделал первый взмах. На этот раз, в предрассветном сумраке, лететь было не так страшно: он понятия не имел, как высоко над землей они парят, поскольку меркнущие огни Айгена остались позади. Но сердце у него упало от ужаса, когда Ф’нор вслух приказал Кант’у доставить их через Промежуток в Бенден-Вейр. Опять это жуткое бесчувственное одиночество, пронизанное леденящим холодом… Но не успел холод пробрать его до костей, как они в свете занимающегося дня вынырнули над огромной Чашей Бендена.

Пьемуру однажды довелось побывать в Форт-Вейре – он ездил туда в повозке с группой арфистов, когда рождалось первое королевское яйцо, королевы Вейра. Тогда Форт показался ему громадным, но, похоже, Бенден гораздо больше. Может быть, потому, что он видит его сверху, с высоты драконьего полета, может быть, из-за первых лучей солнца, золотящих дальний край Чаши, играющих на озерной глади… А может быть, из-за того, что это – Бенден! Ведь в глазах Пьемура, как и в глазах каждого перинита, Бенден олицетворял все самое важное, самое высокое. Не будь Бендена и его отважных предводителей, добрая половина Перна стала бы добычей алчных Нитей.

Прямо над ними из воздуха вынырнул еще один дракон. Пьемур невольно пригнулся, и Менолли весело рассмеялась. Третий и четвертый драконы появились, когда Кант’ заскользил вниз, спускаясь на дно Чаши. Съезжая с плеча коричневого, Пьемур дивился про себя: и как это драконы не сталкиваются в воздухе, выныривая из него с такой пугающей частотой?

Красотка, Кими и Крепыш с Нырком, радостно галдя, носились у Менолли над головой. Вдруг к ним присоединились еще пять файров, которых Пьемур никогда раньше не встречал. Менолли озабоченно пробормотала, что не мешало бы их накормить, пока они не разнесли весь Вейр, и Ф’нор, расхохотавшись, посоветовал ей разыскать Миррим; она, скорее всего, в Нижних пещерах, руководит приготовлением завтрака. Ощутив тычок в спину, которым наградил его Сибелл, Пьемур спохватился, что забыл поблагодарить коричневого всадника и его дракона. Затем все трое арфистов направились к противоположной стороне Чаши, где находились ярко освещенные Нижние пещеры.

Доносящиеся оттуда соблазнительные ароматы горячего кла и свежего хлеба заставили их ускорить шаг. Менолли провела друзей к самой маленькой плите, расположенной поодаль от шума и суеты, царивших вокруг огромных печей.

– Миррим! – позвала она.

Девушка, возившаяся у плиты, обернулась и радостно просияла, узнав вошедших.

– Менолли приехала! И ты, Сибелл! Как поживаешь? Где это ты так загорел? А это кто?

Она заметила Пьемура, который скромно держался позади, и улыбка ее исчезла – как будто ничтожный школяр только по ошибке мог затесаться в столь изысканное общество.

– Это Пьемур, Миррим. Прошу любить и жаловать. Ты помнишь, я часто рассказывала тебе о нем, – сказала Менолли, привлекая паренька к себе и этим ласковым жестом как бы показывая Миррим: он свой. – Он стал моим первым другом в Доме арфистов, как ты – здесь, в Бендене. Мы все были на айгенской ярмарке. Вчера чуть не изжарились, сегодня утром чуть не превратились в сосульки и при всем при том смертельно проголодались! – жалобно протянула Менолли.

– Еще бы не проголодаться!

Миррим отвела от Пьемура недоверчивый взгляд и повернулась к плите. Она захлопотала, наполняя кружки и миски, и с таким радушием стала накрывать на стол, что Пьемуру пришлось изменить первое, отнюдь не выгодное впечатление, которое у него сложилось о девушке.

– К сожалению, не смогу уделить вам много внимания, сами знаете, что творится в Вейре во время Рождения, дел просто невпроворот. Приходится за всем присматривать самой, если хочешь, чтобы получилось как надо.

Она с размаху плюхнулась на стул и тяжело вздохнула, явно желая подчеркнуть бремя ответственности, лежащее на ее хрупких плечах. Потом пригладила челку и похлопала по толстым каштановым косам, украшающим ее голову.

Пьемур, потешаясь про себя, следил за этим представлением, но вскоре заметил, что ни Менолли, ни Сибелл не обращают никакого внимания на показное важничанье девушки и явно предпочитают ее общество остальным обитателям многолюдной пещеры. Должно быть, есть в Миррим что-то такое, чего не увидишь с первого взгляда.

Тут на плечо Менолли, жалобно чирикая, опустилась Красотка; глаза королевы светились голодным красным пламенем. Другое плечо девушки немедленно занял Нырок, а Кими вспорхнула на руку Сибелла. К неописуемому восторгу Пьемура, к нему прилетел Крепыш и тоже устроился у него на плече.

– Мне кажется, это Крепыш, – проговорила Миррим, недоуменно косясь в сторону Пьемура, словно говоря: у него-то откуда файр?

– Это он и есть, – рассмеялась Менолли. – Просто Пьемур каждый день помогает мне с кормежкой, так что Крепыш хочет напомнить ему, что он тоже не прочь перекусить.

– Что же ты мне сразу не сказала, что они голодные? – Миррим вскочила, укоризненно хмурясь. – Я-то думала, Менолли, ты сначала заботишься о своих файрах…

Менолли и Сибелл виновато переглянулись, а Миррим размашисто зашагала к столу, где женщины разделывали птицу к предстоящему праздничному пиру. Вскоре она вернулась с полной миской обрезков – и в сопровождении тройки файров. Девушка с грубоватой нежностью шикнула на них, напомнив, что они уже получили свою долю. Тут Миррим позвали к одной из больших печей, чему Пьемур только обрадовался: его уже начало выводить из себя ее поведение. Крепыш со значением тыкался ему в щеку, и мальчик весь отдался кормлению своего любимца.

– Она что – твоя подружка? – поинтересовался Пьемур, когда файры слегка утолили голод.

Сибелл рассмеялся, а Менолли сокрушенно вздохнула:

– Миррим очень добрая. Не обращай внимания на манеры.

– Уже обратил, – буркнул Пьемур.

Сибелл снова засмеялся и предложил Кими большой кусок мяса, надеясь успеть выпить глоток кла, пока она будет с ним расправляться.

– К Миррим нужно привыкнуть, но Менолли права: для друзей она отдаст последнее.

– И готов поспорить, что при этом будет жаловаться, не умолкая, – заметил Пьемур.

Менолли с упреком взглянула на него.

– Она воспитанница Брекки. Манора до сих пор уверена: только благодаря неусыпной заботе Миррим Брекке удалось выжить после того, как погибла ее королева.

– Правда?

Слова Менолли произвели на Пьемура впечатление. Он оглянулся на хлопотавшую у очага Миррим, словно ожидая, что после этой новости девушка изменится даже внешне.

– Так что прошу тебя, Пьемур, не суди о ней слишком поспешно, – дотронувшись до ее плеча, попросила Менолли.

– Ну конечно, если ты так говоришь…

Сибелл подмигнул мальчику:

– Да, Пьемур, она так говорит, а нам остается только слушаться!

– Да полно тебе, – недовольно поморщилась Менолли. – Я просто не хочу, чтобы у Пьемура создалось о ней ложное впечатление после того, как он видел ее пару минут…

– В то время как все знают, – Сибелл закатил глаза к потолку, – чтобы по достоинству оценить Миррим, необходимо немало времени, терпения, настойчивости и к тому же изрядная доля удачи!

Менолли запустила в него ложку, но юноша проворно увернулся.

Закончив кормить файров, они отослали их греться на солнышке. И сразу же перед ними, тяжело вздыхая, выросла Миррим.

– Ума не приложу, как мы успеем все закончить к сроку! И почему только эти яйца вечно проклевываются не вовремя? Половина гостей с запада будут сонные, как мухи, и сразу же захотят завтракать… Вот, полюбуйтесь! – Она махнула рукой в сторону холда, где драконы высаживали прибывших седоков. – А еще столько предстоит сделать! Мне сегодня ужасно хочется попасть на Рождение! Вы, наверное, слышали, что в числе претендентов будет наш Фелессан?

– Да, Ф’нор нам сказал. Я могу помочь тебе с завтраком, – предложила Менолли.

– Ты только скажи, что нам делать, – сказал Сибелл, обнимая Пьемура за плечи, – а уж мы постараемся не ударить в грязь лицом.

– Правда? – Миррим сразу сбросила маску озабоченной хозяйки, и лицо ее озарилось радостной улыбкой, превратившей капризную зазнайку в очень хорошенькую девушку. – Если бы вы расставили эти столы, – она показала на штабеля козел и столешниц, – то здорово бы меня выручили!

В этот миг ее снова позвали, и Миррим вихрем помчалась в другой конец пещеры, одарив их такой сердечной улыбкой, что Пьемур озадаченно крякнул. Ну почему эта девчонка так странно себя ведет? Насколько она милее, когда ничего из себя не изображает!

– Оказывается, сегодня мы увидим Фелессана на площадке Рождений? – промолвил Сибелл. – Я это почему-то прослушал.

– Извини, я думала, ты знаешь, – сказала Менолли, поднимаясь из-за стола, чтобы убрать посуду. – Интересно, удастся ли ему запечатлеть…

– Почему бы и нет? – спросил Пьемур, удивленный прозвучавшим в ее голосе сомнением.

– Пусть он и сын предводителей Вейра – это вовсе не значит, что он обязательно запечатлеет кого-то. Дракон выбирает сам, на него нельзя повлиять.

– Не беспокойтесь, уж Фелессан-то обязательно справится, – заявил подошедший к их столу всадник. За ним следовали еще двое. – Никак, Менолли, ты сегодня заведуешь котлами?

– Привет, Т’геллан, – лукаво улыбнулась Менолли, наливая бронзовому всаднику кла.

– А ты как поживаешь, Сибелл? – продолжал Т’геллан, усаживаясь на скамью и приглашая своих спутников сесть рядом.

– Бремя ответственности давит, – проговорил Сибелл страдальческим тоном, подозрительно напоминающим голос Миррим. – Нам поручено расставить столы. Давай-ка, Пьемур, приниматься за дело, пока нам не досталось черпаком от нашей хозяйки.

Менолли так горячо защищала свою подружку, что Пьемур продолжал приглядываться к странной девушке, пока они с Сибеллом возились со столами. Он видел, как Миррим мечется от одной печи к другой: там поможет подготовить птицу к жарке, тут – насадить тушу на вертел. Вот она отправила одну группу подростков чистить коренья и клубни, другую – накрывать на столы. В конце концов Пьемур решил, что она не так уж преувеличивает тяжесть своих обязанностей.

Тем временем Менолли тоже хлопотала – кормила завтраком всадников и их заспанных пассажиров, которых вытащили из теплых постелей ради предстоящего Рождения.

Сибелл с Пьемуром как раз установили последний стол, когда до их ушей донесся приглушенный гул. Тотчас же в пещеру вернулись файры, и их возбужденное чириканье зазвучало причудливым аккомпанементом низкому гудению драконов.

К плите вернулась запыхавшаяся Миррим, на ходу снимая передник и отряхивая с юбки капли воды.

– Скорее! Охаран обещал занять нам места, – крикнула она, бегом устремляясь через Чашу Вейра.

Бенденский арфист сохранил их места прямо над площадкой Рождений незанятыми, хотя, по его словам, ему пришлось выдержать не один бой с лордами и цеховыми мастерами. И Пьемур отлично понимал почему: места были просто отличные – на втором ярусе, неподалеку от входа; с них открывался отличный вид на всю площадку.

На этот раз королевского яйца в кладке не было, и Рамот’а стояла сбоку, под карнизом, на котором заняли свои места предводители Вейра. Золотая королева то и дело оглядывалась на свою госпожу, будто ища у нее поддержки. «А может быть, и утешения, – подумалось Пьемуру, – ведь совсем скоро ей придется распроститься с яйцами, о которых она так долго заботилась». Эта мысль позабавила паренька: раньше ему никогда не приходило в голову, что у главной королевы бенденских драконов могут быть материнские чувства. Да уж, огромная Рамот’а, которая, грозно сверкая желтыми глазами, беспокойно переступала с ноги на ногу и шелестела крыльями, ничем не напоминала самок бегунов или мясных животных, нежно опекающих свое потомство.

Краем глаза Пьемур увидел, как у входа на площадку Рождений мелькнуло что-то белое, и устремил все внимание туда. К яйцам приближались претенденты. Их белые туники развевал легкий утренний ветерок. Пьемур чуть не рассмеялся: ступив на раскаленный песок, мальчики стали смешно перебирать ногами. Подойдя к кладке, они выстроились полукругом позади слегка покачивающихся яиц. Рамот’а предостерегающе заворчала, но мальчики и глазом не моргнули. Правда, от взора Пьемура все же не укрылось, что ближайшие к королеве на всякий случай отодвинулись.

По залу пронесся взволнованный шум – одно из яиц закачалось сильнее. Внезапный треск скорлупы, казалось, эхом отразился от сводчатого потолка высоченной пещеры, и сидящие на верхних карнизах драконы загудели еще громче, поддерживая рождающихся малышей. Рождение началось. Пьемур не знал, куда ему смотреть: наблюдать за зрителями было не менее интересно, чем за самим Рождением. Лица всадников мягко лучились – они вспоминали волшебные мгновения, когда сами, запечатлев новорожденного дракончика, неразрывно сплетясь с ним мыслями, обрели себе друга на всю жизнь. На лицах других зрителей – родственников и гостей претендентов – застыли надежда и нетерпение: затаив дыхание, они ожидали мгновения, когда новорожденный выберет или отвергнет их мальчугана. Уважительно притихшие файры внимательно следили за ходом событий, рассевшись на плечах хозяев. Глядя на них, Пьемур, который не смел и надеяться, что ему когда-нибудь доведется запечатлеть дракона, вспомнил о своей заветной мечте: может быть, ему все же повезет и в один прекрасный день он станет обладателем огненной ящерицы! Интересно, помнит ли Менолли о своем обещании? И представится ли ему случай напомнить ей о нем…

– Смотри, вон Фелессан, – сказала Менолли, толкнув его локтем в бок. Она показывала на долговязого паренька с такой роскошной копной темных кудрявых волос, что голова казалась слишком большой для его роста.

– Похоже, он совсем не волнуется, – ответил Пьемур, который видел у других претендентов явные признаки неуверенности: одни переминались с ноги на ногу, другие без нужды одергивали туники.

Дружный вздох, вырвавшийся из уст зрителей, отвлек их внимание от Фелессана, и они увидели, что уже несколько яиц ходят ходуном, раскачиваемые зверенышами, которые изо всех сил стремились вырваться на волю. Внезапно одно из яиц раскололось пополам, и мокрый коричневый дракончик вывалился прямо на горячий песок. Волоча за собой влажно поблескивающие, такие хрупкие на вид крылышки, он принялся нерешительно тыкаться то в одну, то в другую сторону, жалобно попискивая. Взрослые драконы ободряюще закурлыкали, а Рамот’а издала низкий гудящий рык.

Ближайшие к дракончику мальчики пытались преградить ему путь, надеясь, что он заметит их и произойдет Запечатление, но малыш вырвался из круга и, пошатываясь, заковылял по песку, не переставая надрывно кричать, пока вокруг него не собралась следующая группа мальчиков. Один, повинуясь внутреннему побуждению, сделал шаг вперед. Отчаяние в крике коричневого малыша сменилось радостью, он попытался развернуть влажные крылья, стараясь поскорее преодолеть разделяющее их пространство. И тут мальчик бросился навстречу и, обняв дракончика, стал гладить его голову, плечи, похлопывать по крыльям. Новорожденный торжествующе курлыкал, его фасетчатые глаза переливались голубым и пурпурным, выдавая бесконечную любовь и преданность. Итак, первое Запечатление дня состоялось!

Пьемур услышал, как глубоко вздохнула Менолли, и понял: в этот миг она вновь переживает мгновения, когда три Оборота назад, в пещере у Драконьих камней, она запечатлела своих файров. Паренек в который уже раз ощутил острый укол зависти. Когда же он наконец заслужит право владеть файром?

Взволнованные возгласы заставили его вновь сосредоточить внимание на происходящем внизу, на площадке Рождений. Там трескались все новые и новые яйца, обнаруживая своих маленьких обитателей.

– Взгляни на Фелессана, Пьемур! Бронзовый совсем рядом с ним… – крикнула Миррим, в волнении хватая его за руку.

– И двое коричневых, и синий, – не менее взволнованно вторила подруге Менолли. Она вся подалась вперед, как бы желая мысленно подтолкнуть бронзового малыша к Фелессану. – Он заслуживает бронзового, правда же, заслуживает!

– Но для этого сам дракон должен его выбрать, – наставительно заметила Миррим. – Ты думаешь, раз они предводители Вейра…

– Заткнись, Миррим! – в изнеможении рявкнул Пьемур и крепче стиснул кулаки, стараясь помочь Запечатлению.

Фелессан прекрасно видел находящегося совсем рядом бронзового, но и другие претенденты видели его ничуть не хуже. А вот сам малыш, который стоял, неуверенно покачиваясь на слабых ножках, казалось, не замечал ни одного из них. Вдруг он потерял равновесие и беспомощно уткнулся в песок треугольной головой. Этого Фелессан вынести не смог. Он ласково поставил новорожденного дракончика на ноги и замер, лицо его преобразилось. Увидев неподдельный восторг, осветивший черты мальчика, его друзья сразу поняли: Запечатление состоялось.

Трубный клич Рамот’ы заставил зрителей замолкнуть в ошеломлении, но Пьемур ничуть не удивился: он видел, как Ф’лар с Лессой крепко обнялись при виде того, что их единственный сын запечатлел бронзового.

«Жаль, что все так быстро кончилось!» – подумал Пьемур несколько минут спустя. Ему хотелось еще раз пережить все снова, еще раз вместе со всеми изведать эту пьянящую радость. Правда, к ней примешивались и горечь, и разочарование – ведь претендентов было гораздо больше, чем новорожденных драконов. Только одна зеленая малышка так никого и не нашла. Жалостно поскуливая, она оттолкнула с дороги одного мальчика, кинулась к другому, жадно заглядывая ему в лицо, – видно, никак не могла найти своего будущего всадника. Отчаявшись, бедняжка заковыляла к зрительским местам, несмотря на все старания претендентов удержать ее на площадке.

– О чем только думают эти мальчишки? – сердито хмурясь, спросила Миррим, наблюдая за беспомощными метаниями зеленой.

Девушка встала и попыталась жестами подсказать претендентам, чтобы они окружили малышку.

И тут новорожденная, издав призывное курлыканье, устремилась к лестнице, ведущей на ярусы.

– Да что это на нее нашло? – спросила Миррим, не обращаясь ни к кому конкретно. Она подозрительно озиралась по сторонам – будто претендент мог прятаться среди приглашенных.

– Видно, тот, кто ей нужен, не на площадке, – раздался чей-то голос из публики.

– Бедняжка может ушибиться, – озабоченно пробормотала Миррим и начала проталкиваться к лестнице, от которой ее отделяло всего три места, – ободрать себе крылья о ступени.

И правда, малышка упала с первой же ступеньки и, ударившись носом о камень, громко вскрикнула от боли. Рамот’а откликнулась яростным ревом и медленно направилась к проходу.

– Пойми же, глупышка, мальчики, из которых тебе нужно выбирать, там, на площадке. Давай-ка поворачивайся и ступай к ним, – приговаривала Миррим, спускаясь по ступенькам к зеленому дракончику.

Вдруг ей наперерез, оглушительно вопя, метнулись ее файры. Девушка постояла, глядя на возбужденные пляски своих друзей, на лице ее появилось недоверчивое выражение, и она перевела взгляд на зеленую, упрямо пытающуюся осилить ступеньки.

– Нет, мне нельзя! – вдруг испуганно воскликнула она и, не удержавшись на ногах, полетела вниз. Только через несколько ступенек ей удалось кое-как восстановить равновесие. – Правда, нельзя! – Миррим озиралась по сторонам, как будто искала поддержки. – Я не имею права запечатлеть – ведь я не вхожу в число претендентов. Не может быть, чтобы она выбрала меня!

Первоначальный испуг на лице девушки сменился благоговейным изумлением.

– Если уж она выбрала тебя, Миррим, – проговорил Ф’лар, – так ступай помоги ей, пока она не расшиблась.

Оба предводителя подошли поближе и наблюдали за происходящим.

– Но ведь я…

– Похоже, это действительно так, Миррим, – с покорным недоумением произнесла Лесса. – Дракон никогда не ошибается! Да не стой, девочка, шевелись! А то она разобьет себе нос, стараясь до тебя добраться!

Бросив недоверчивый взгляд на госпожу Вейра, Миррим скатилась по ступенькам и подхватила зеленую малышку в тот миг, когда та снова чуть не свалилась вниз.

– Ах ты, глупышка моя! И почему ты выбрала меня? – нежно заворковала Миррим, обняв новорожденную и стараясь ее успокоить. – Она говорит, что ее зовут Пат’а!

Торжество, озарившее лицо Миррим, заставило Пьемура смущенно отвести глаза. Вот уже во второй раз за это утро он ощутил острую зависть.

Один краткий миг Пьемур тешился мыслью: а вдруг зеленая искала его? У мальчугана вырвался протяжный вздох, и сразу же чья-то рука ласково легла на его плечо. Постаравшись придать лицу беззаботное выражение, он оглянулся на Менолли и прочел в ее глазах сочувствие и понимание.

– Я ведь давно тебе обещала: у тебя обязательно будет свой файр! И я не забыла о своем обещании. Знай это, Пьемур.

Они оба снова оглянулись на Миррим, которая возилась с Пат’ой. Ее файры, вереща, скакали по песку, будто на свой лад приветствовали зеленую малышку.

– Пойдемте-ка отсюда, – сказал Сибелл, когда Миррим принялась уговаривать дракончика покинуть площадку Рождений. – Нам необходимо поговорить с мастером Робинтоном. Боюсь, могут возникнуть некоторые осложнения, – понизив голос, добавил он, кивнув в сторону площадки.

– Почему? – спросил Пьемур, убедившись, что их никто не слышит. Зрители уже спускались с ярусов, спеша поздравить или утешить своих любимцев. – Ведь она родом из Вейра.

– Но зеленые – боевые драконы, – возразил Сибелл.

– Это только значит, что Миррим обрела достойную пару, разве не так? – Пьемур изобразил на лице простодушное удивление.

– Пьемур! – возмущенно одернула паренька Менолли.

Зато в глазах Сибелла он заметил веселый огонек. Правда, подмастерье тотчас отвернулся и стал спускаться вниз.

– Пожалуй, Сибелл прав, – задумчиво проговорила Менолли, когда они ступили на полосу раскаленного песка и невольно ускорили шаг: жар проникал даже сквозь толстые подметки летных сапог.

– Так в чем же дело? – снова спросил Пьемур. – Только в том, что она девушка?

– Я думаю, особого шума не будет, – продолжал Сибелл. – Все-таки один прецедент уже был, когда Джексом запечатлел Рут’а.

– Это разные вещи, Сибелл, – возразила Менолли. – Джексом – лорд Руата и должен им оставаться. Кроме того, все в Вейре считали, что белый дракончик долго не протянет. Да и теперь, несмотря на то что он жив-здоров, всем уже ясно: он никогда не дорастет до настоящего большого дракона. Так что Вейрам он не очень-то и нужен. Совсем другое дело – Миррим.

– То-то и оно. И она нужна им вовсе не в качестве зеленого всадника.

– А по-моему, из нее получится отличный боевой всадник, – пробубнил себе под нос Пьемур.

Мастера Робинтона они застали за серьезной беседой с Охараном.

– Полнейшая неожиданность! Миррим клянется, что она и близко не подходила к площадке Рождений, когда претендентов знакомили с яйцами, – сказал мастер-арфист своим молодым коллегам. – К счастью, сегодня и Ф’лар, и Лесса в прекрасном настроении, – улыбнулся он. – Ведь их Ф’лессан запечатлел бронзового. – Он пожал плечами и улыбнулся еще шире. – Что делать – зеленая нашла себе подругу там, где пожелала!

– Как и Рут’ – Джексома!

– Вот именно.

– Таким и будет слово мастера-арфиста? – спросил Сибелл, окидывая взглядом Чашу, где вокруг юных всадников и их дракончиков все еще толпился народ.

– Другого объяснения, похоже, и нет. А теперь давайте пить и веселиться. Сегодня радостный день для всего Перна. А у меня ужасно пересохло в горле, – пожаловался мастер Робинтон, и бенденский арфист с готовностью подал ему стакан вина. – Благодарю, Охаран. Не знаю, от жары или от волнения, только я ощущаю невыносимую жажду.

Мастер-арфист сделал большой глоток, и у него вырвался вздох облегчения и удовольствия.

– Прекрасный бенденский сорт! И к тому же вино отлично выдержано – в нем чувствуется мягкость и зрелость…

Он обвел взглядом выжидательно замолкших арфистов. Охаран как бы случайно прикрыл рукой печать на бурдюке. Робинтон отпил еще один большой глоток.

– Гм, теперь мне все окончательно ясно. Вино произведено десять Оборотов назад, и еще могу сказать… – он поднял палец, – его родина – северо-западные склоны верхнего Бендена.

Охаран медленно убрал руку и продемонстрировал печать – все убедились, что мастер-арфист, как всегда, оказался прав.

– Вообще не могу понять, как вы это делаете, мастер Робинтон, – разочарованно протянул Охаран, надеявшийся поставить мастера в тупик.

– Он часто практикуется, – поджав губы, неодобрительно произнесла Менолли, и общий смех заглушил негодующие протесты мастера-арфиста.

Еще оставалось время, чтобы спокойно выпить стаканчик вина, пока многочисленные гости не исчерпали похвалы в адрес только что нашедших друг друга пар. Потом наставник юных всадников повел своих новых питомцев на озеро, где новорожденных будут кормить, купать и смазывать маслом. А гости, предвкушая знатное угощение, потянулись к накрытым столам.

Арфисты во главе с мастером Робинтоном исполнили возвышенную балладу, восхвалявшую драконов и их славных всадников, после чего мастер-арфист присоединился к предводителям Вейра и гостящим у них лордам. Охаран вместе с Сибеллом, Менолли и Пьемуром стали по кругу обходить столы, где сидели родители новоиспеченных всадников, исполняя песни по просьбам. Файры тоже спели несколько песен вместе с Менолли, но потом она отпустила их, объяснив, что им гораздо интереснее познакомиться с новорожденными драконами, чем петь для людей. Потом ее позвали за стол, где сидели арфисты из Битры, а остальным пришлось продолжить обход втроем, пока она объясняла, как нужно учить файров петь.

По обычаю арфисту за песню полагался бокал вина. Потягивая вино и переговариваясь, Сибелл с Охараном по очереди направляли застольную беседу на нужную тему: неожиданное Запечатление Миррим. Как и следовало ожидать, многих это весьма удивило, но большинство людей, с которыми довелось поговорить арфистам, не придавали событию особого значения. Все сходились на том, что Миррим, в конце концов, родом из Вейра и к тому же воспитанница Брекки. Она одна из первых запечатлела трех файров из кладки, найденной на Южном. Так что ее неожиданный переход в ранг всадников можно было хоть как-то оправдать. Совсем другое дело – Джексом, который должен оставаться лордом Руата. Пьемур заметил, что очень многих интересует здоровье белого дракончика, и, несмотря на то что все желали ему всяческих благ, в речах тем не менее явно проскальзывало удовлетворение оттого, что он никогда не дорастет до настоящего дракона. Очевидно, так людям было легче смириться с тем, что Рут’ воспитывается в холде, а не в Вейре.

В течение вечера разговор не раз касался нехватки земли. Многие юноши, подрастающие в цехах и холдах, останутся безземельными, когда станут взрослыми. В освоенных краях просто не осталось свободных мест. Нельзя ли заселить гористые склоны на самом севере материка? Или отдаленные области Крома и Плоскогорья? Пьемур отметил, что Набол, где как раз были необработанные земли, не упоминался ни разу. А как насчет заболоченных равнин нижнего Бендена? Ведь нет сомнений, что такой сильный Вейр сумеет защитить новые холды.

Время от времени Пьемур, который старался держаться в тени, слышал совершенно поразительные вещи и пытался в них разобраться. Большинство он отбрасывал как явные выдумки, но одна прочно засела в его отяжелевшей голове. Говорил лорд Отерел. Его собеседника Пьемур не знал, хотя, судя по легкому платью, он прибыл из южных областей Перна.

– Мерон забирает больше, чем ему причитается, а мы остаемся с носом. И тут снова здорово: какая-то девчонка запечатлела боевого дракона, а наши ребята ушли ни с чем. Ну и дела!

С каждым разом Пьемуру становилось все труднее подниматься с места и переходить к очередному столу. И вовсе не потому, что он пил вино – у него хватило ума воздержаться от такой глупости. Просто на него навалилась непонятная усталость, хотелось хоть на миг уронить голову на стол и забыться.

Холода Промежутка он почти не почувствовал, только помнил, что ему очень не понравилось, когда его насильно заставили куда-то идти. Еще он помнил, что рядом с ним кто-то громко возмущался. Пожалуй, он даже мог побиться об заклад, что это была Сильвина, которая кого-то строго распекала. Мальчуган был очень благодарен, когда его наконец оставили в покое и позволили лечь. Чьи-то заботливые руки укрыли его меховым одеялом, и он с облегчением провалился в сон.

Когда утром его разбудил колокол, он долго не мог сообразить, где находится. Пока было ясно одно – это не спальня учеников барабанщика. Он лежал на тюфяке, расстеленном прямо на полу… На полу в комнате Сибелла, наконец понял он, потому что одежда, которую он видел на подмастерье в течение двух последних дней, висела рядом на стуле, а летные сапоги выглядывали из-под кровати. Одежда Пьемура, аккуратно сложенная поверх его собственных сапог, лежала в ногах тюфяка.

Колокол все не умолкал, и Пьемур, внезапно ощутив пустоту в желудке, торопливо оделся, а потом довольно долго плескался в тазу, чтобы не дать повода кому-нибудь вроде Дирцана упрекнуть его в неряшливости. Покончив с умыванием, он поспешил в столовую. Только он спустился с лестницы, как в вестибюль вошли Клелл и его дружки. Переглянувшись с ними, Клелл подошел к Пьемуру и грубо схватил его за руку.

– Где ты шлялся два дня?

– А что? Неужели вам пришлось попотеть над барабанами?

– Ничего, Дирцан тебе еще покажет! – Клелл злорадно ухмыльнулся.

– Ну-ка, скажи, Клелл, что покажет ему Дирцан? – спросила Менолли, неслышно подошедшая к ним сзади. – Он отсутствовал по делам цеха.

– Что-то он слишком часто сматывается по делам цеха, – с неожиданной злобой огрызнулся Клелл, – и каждый раз вместе с тобой!

Услышав наглый ответ, Пьемур уже занес было кулак, собираясь заехать прямо в ухмыляющуюся физиономию Клелла, но Менолли его опередила: схватив школяра за плечо, она с силой толкнула его к выходу.

– За непочтительное отношение к подмастерью посиди-ка на одной водичке, – прикрикнула она и, даже не удосужившись лишний раз взглянуть в его сторону, обернулась к троим его приятелям, которые молча вытаращились. – И вам обещаю то же самое, если вздумаете приставать к Пьемуру. Вам ясно или мне придется доложить о случившемся мастеру Олодкею?

Разом присмиревшие ученики пробубнили, что им и так все понятно, и поспешили затеряться в толпе.

– Похоже, Пьемур, тебе приходится несладко на барабанной вышке?

– Ничего, пока справляюсь, – ответил мальчик, мечтая поскорее сквитаться с Клеллом за нанесенную Менолли обиду.

– Учти, тебя я тоже посажу на водную диету, если замечу на лице Клелла хоть единую царапину!

– Но он…

Тут в вестибюль влетели Бонз, Тимини и Бролли и, увидев приятеля, так шумно обрадовались, что Менолли, наградив его на прощание предупреждающим взглядом, направилась к своему столу. Мальчишки засыпали Пьемура вопросами, требуя немедленно рассказать им все, что он видел.

Если бы он мог… Что касается айгенской ярмарки, Пьемур рассказал им только то, что, по его разумению, им полагалось знать, то есть самые невинные вещи. Зато он подробнейшим образом изложил им всю историю о том, как Миррим запечатлела зеленого дракона. В самых общих чертах это событие уже стало известно в Доме, и Пьемур так много раз выслушал общепринятую версию, что был уверен: он не нарушит никакой тайны. Но даже лучшим друзьям он предпочел обставить дело так, будто попал на Рождение исключительно по счастливому стечению обстоятельств.

– Ну какой всадник стал бы терять время, чтобы отвозить школяра в Форт-холд, когда все спешили на Рождение? Вот и пришлось мне лететь с остальными…

– Да будет врать, Пьемур, – сердито оборвал его Бролли. – Все равно никогда не поверю, что ты от радости не прыгал выше головы!

– Не буду спорить. Конечно, я обрадовался. Просто мне здорово повезло, что я в нужный момент оказался в Айгене на ярмарке. Иначе целый день чистил бы сигнальные барабаны!

– Скажи, Пьемур, ты ладишь с Клеллом и его дружками? – спросил Ранли.

– Конечно! А что? – как можно равнодушнее спросил Пьемур.

– Да нет, ничего. Просто обычно они не больно разговорчивые, а вчера вдруг вздумали о тебе расспрашивать, да еще так странно…

В голосе Ранли слышалась явная тревога, да и остальные, судя по выражениям лиц, тоже были озабочены.

– Знаешь, Пьемур, с тех пор как твой голос стал меняться, тебя и самого будто подменили, – смущенно покраснев, заметил Тимини.

Пьемур небрежно фыркнул, но сразу улыбнулся – уж больно сконфуженный вид был у приятеля.

– Что тут удивительного, Тим? Ведь я сам тоже меняюсь вместе с голосом.

– Я вовсе не это имел в виду…

Тимини замялся и посмотрел на друзей, ища у них поддержки. Ему было трудно выразить то, что не давало покоя им всем.

В этот момент поднялся дежурный подмастерье и стал зачитывать список назначений, так что школярам пришлось прервать разговор. Пьемур затаил дыхание; он надеялся, что Менолли не доведет до общего сведения проступок Клелла, и почувствовал облегчение, когда убедился, что не ошибся. От него и так одни неприятности. Меньше всего Пьемура волновало то, что Клелл остался голодным. К тому же он видел, как остальные трое припрятали хлеб, фрукты и толстый ломоть мяса, чтобы потом передать приятелю.

Когда группы разошлись по своим делам, Пьемур отправился на барабанную вышку, гадая, что его там ожидает. Он ничуть не удивился, когда увидел, что барабаны так и остались нечищеными. Не застало его врасплох и ворчание Дирцана: какой из него выйдет барабанщик, если он то и дело куда-то исчезает. Был он готов и к тому, что не услышал от Дирцана ни единой похвалы после того, как идеально отбарабанил все сигналы, которые тот ему задавал.

Но вот к чему Пьемур был совершенно не готов, так это к тому, в каком состоянии он обнаружил свои вещи. Мальчик насторожился, едва вошел в спальню учеников. Несмотря на открытые окна, в маленькой комнате воняло, как в отхожем месте. А когда он открыл свой сундучок, чтобы достать чистую одежду, стало ясно, откуда идет отвратительный запах. В бессильной ярости он завертел головой, надеясь, что это все, но, проведя рукой по меховому одеялу, обнаружил, что оно подозрительно сырое.

– Это еще что такое… – В комнату, зажимая пальцами нос, вошел Дирцан.

Пьемур молча развернул изгаженную одежду и приподнял покрывало так, чтобы свет упал на мокрое пятно. Дирцан взглянул и помрачнел еще больше. Пьемур так и не понял, что сильнее разозлило подмастерья – то, что неожиданно долгое отсутствие ученика только усугубило и без того мерзкую шутку, или что придется признать очевидный факт: соседи по комнате изводят Пьемура.

– Можешь вместо обычных обязанностей привести в порядок свои вещи, – сказал Дирцан. – Да не забудь захватить ароматную свечку, чтобы избавиться от вони. И как только они здесь спали…

Подождав, пока Пьемур вынесет из комнаты вещи, он в сердцах так хлопнул дверью, что дежурный подмастерье прибежал взглянуть, что случилось.

Поскольку все разбрелись по своим делам, Пьемуру удалось незаметно пробраться в прачечную. Он был так взбешен, что не мог бы поручиться за себя, обратись к нему кто-нибудь даже с самым невинным вопросом. Он бросил одеяло в чан с теплой водой и, пока оно медленно тонуло, высыпал сверху не меньше чем полкувшина душистого мыльного песка. Потом с тяжелым вздохом принялся за одежду. Пусть только на его новеньких вещах останутся пятна – он готов хоть целый месяц просидеть на одной воде, только бы отплатить обидчикам так, чтобы они вовек не забыли!

– Что ты здесь делаешь, Пьемур, да еще в такой час? – поинтересовалась с порога Сильвина, привлеченная плеском воды и его сердитым сопением.

– Я?!

Он выкрикнул это с такой яростью, что Сильвина не замедлила войти.

– Ничего особенного. Просто мои товарищи сыграли со мной грязную шутку!

Женщина внимательно взглянула на паренька – она уже поняла по запаху, в чем заключалась так называемая шутка.

– И у них были на то причины?

Пьемур мгновенно решил, что Сильвина – одна из немногих в Доме, кому он может довериться. Она всегда нутром чуяла, когда он придуривается, значит должна понять, что теперь в дураках остался он сам. Ему было просто необходимо излить кому-нибудь душу. Эта последняя пакость учеников, погубивших его новую одежду – а ведь она была такая красивая! – огорчила его гораздо больше, чем ему показалось в первый момент. Ведь он так гордился новыми нарядами и даже почти не успел в них покрасоваться! И то, что их так безжалостно испоганили, ранило его еще больнее, чем несправедливое обвинение в болтливости.

– Все дело в том, что я был на ярмарке и Запечатлении, – сквозь зубы проговорил Пьемур. – И еще я допустил одну ошибку: слишком быстро и слишком хорошо запомнил барабанные сигналы.

Сильвина долго смотрела на мальчика, слегка прищурившись и склонив голову набок. Потом шагнула вперед и, забрав у него мешалку для белья, ловко поддела намокшее одеяло.

– Они, как пить дать, ожидали, что ты вернешься сразу после ярмарки! – Женщина прыснула и, перевернув шкуру мехом вниз, широко улыбнулась Пьемуру. – Представляешь – им пришлось две ночи терпеть вонищу, которую они сами же и устроили!

Сильвина расхохоталась, да так заразительно, что Пьемур ощутил, как ему сразу полегчало, и даже сумел улыбнуться в ответ.

– Это все Клелл. Наверняка он задумал эту пакость. Будь с ним поосторожней, Пьемур. Он способен на любую низость. – Неожиданно Сильвина вздохнула. – Ну да ладно, ты у них долго не задержишься. Зато выучишь барабанные сигналы, это тебе не повредит. Даже может пригодиться в один прекрасный день. – Она со значением взглянула на мальчика. – Я говорю тебе это потому, что знаю: ты умеешь держать язык за зубами! А теперь давай-ка выжмем да посмотрим, что у нас с тобой получилось…

Сильвина помогла ему управиться со стиркой, расспрашивая о Рождении и о том, как Миррим неожиданно запечатлела зеленого дракона. А как ему понравился айгенский климат? Постепенно Пьемур повеселел: наконец-то удалось поговорить с кем-то по душам. К тому же помощь Сильвины пришлась как нельзя кстати – один он провозился бы гораздо дольше.

Сильвина сказала, что до вечера все равно ничего не высохнет, и выдала ему другое одеяло и смену одежды – достаточно поношенной, чтобы не вызвать ничьей зависти.

– Да не забудь посетовать, что я тебя чуть на части не разорвала за то, что ты испортил новую одежду и уделал меховое одеяло, – подмигнув, сказала она на прощание.

С полпути Пьемуру пришлось вернуться за душистой свечкой, и он кротко снес громкое ворчание Сильвины на глазах у всей кухонной прислуги.

После Пьемур пришел к выводу: не обрати тогда Дирцан внимания на выходку школяров, вся история могла бы постепенно забыться. Но Дирцан устроил им суровый разнос в присутствии подмастерьев и посадил всю четверку на воду на три дня. Душистая свечка развеяла мерзкий запах, но ничто уже не могло развеять ненависти Клелла и его дружков к Пьемуру. Можно подумать, что Дирцан нарочно вознамерился лишить его любой возможности поладить с соседями по комнате.

Хотя он и старался держаться от них подальше, ему то и дело наступали на ноги, больно толкали в бок локтями или барабанили палочками. Три ночи подряд одеяло оказывалось зашитым. Одежда так часто попадала в водосток, что Пьемуру пришлось попросить Бролли приспособить к сундучку замок, который мог открыть только он сам. И хотя школярам не полагалось запирать свои вещи, Дирцан сделал вид, что не заметил этого нововведения.

Пьемур даже научился находить своеобразное удовольствие в том, чтобы не обращать внимания на все проделки учеников, холодно и свысока глядя на их мелкие пакости. Он проводил почти все время за изучением барабанных сигналов и, даже засыпая, барабанил пальцами по одеялу, стараясь запомнить наиболее сложные ритмические сочетания. Он отлично знал, что остальные мрачно следят за ним, но ничего не могут поделать.

К несчастью, холодность, которую он на себя напустил, чтобы противостоять их нападкам, стала сказываться и на отношениях со старыми друзьями. Бонз и Бролли вслух сетовали, что он изменился, а Тимини наблюдал за ним печальными глазами, как будто сам был отчасти виноват в том, что происходит с приятелем. Напрасно Пьемур отшучивался, уверяя друзей, что совершенно доволен жизнью.

– Ты можешь говорить что угодно, – заявил как-то верный Бонз, – но я все равно уверен: эти типы с барабанной вышки не дают тебе прохода. И если Клелл…

– При чем тут Клелл? – так свирепо огрызнулся Пьемур, что Бонз даже отшатнулся от неожиданности.

– Как раз об этом я и говорил, Пьемур! – заявил Бролли, которого было не так-то легко испугать: как-никак они дружили уже пять Оборотов, и он все еще был на голову выше Пьемура. – Ты стал сам не свой, и не надо песен о том, что ты меняешься вместе с голосом. Как раз с голосом у тебя все в порядке – он вот уже несколько дней как не срывается.

Пьемур захлопал глазами: сам он не заметил за собой этой приятной перемены.

– Но все равно ничего не попишешь – Тильгин уже утвержден на роль… А потом было бы странно, если бы женскую партию исполнил баритон, – подытожил Бролли.

– Как баритон?

От удивления голос у Пьемура снова сорвался. Увидев написанное на лицах друзей разочарование, мальчик расхохотался.

– Видите, еще бабушка надвое сказала: может, баритон, а может, и тенор.

– Наконец-то я вижу прежнего Пьемура! – радостно воскликнул Бонз.

Поскольку у себя на барабанной вышке Пьемур был постоянно занят, ему легко удалось выбросить из головы стремительно надвигающийся праздник у лорда Грожа, на котором должна была впервые прозвучать новая музыка мастера Домека. Миновало уже две недели после бенденского Рождения, и, поглощенный своими заботами, он не особо обращал внимание на то, что происходит вокруг. Но сейчас, когда друзья напомнили ему о близящемся празднике, он вдруг понял: хочешь не хочешь, а придется на нем присутствовать. Хотя в день представления он гораздо охотнее оказался бы вдали от Форт-холда…

И тут ему пришло в голову, что Сибелл и Менолли уже давно никуда не брали его с собой. Пьемур продолжал смеяться и шутить с друзьями, как будто ничего не случилось, но, вернувшись на барабанную вышку, он во время вечернего дежурства крепко призадумался: уж не сделал ли он что не так в Бендене или в Айген-холде? Или несносная болтовня Дирцана как-то повлияла на мнение Менолли? Кстати, он припомнил, что давно уже не видел Сибелла…

На следующее утро, помогая кормить файров, он спросил Менолли про подмастерье.

– Между нами, – тихо проговорила она, убедившись, что Камо поглощен кормлением ненасытной Тетушки первой, – он сейчас в горах. Должен вернуться сегодня ночью. Да ты не волнуйся, Пьемур, – добавила она с улыбкой. – Мы про тебя не забыли. – Менолли испытующе взглянула на мальчика. – Ведь ты не волнуешься, правда?

– Я? Вот еще, с какой стати? – Он небрежно фыркнул. – Что мне – больше делать нечего? За это время я выучил столько сигналов, сколько этим придуркам вовек не осилить!

Менолли рассмеялась:

– То-то! Так ты больше похож на себя. Значит, с мастером Олодкеем ты хорошо ладишь?

– Я? Ну разумеется!

Пьемур ничуть не погрешил против правды. Он прекрасно ладил с мастером Олодкеем, потому что почти не встречался с ним.

– А тот грубиян, Клелл, больше к тебе не пристает?

– Послушай, Менолли! – с расстановкой произнес мальчик. – Я – Пьемур. И никто ко мне не пристает. С чего ты это взяла?

Он старался говорить как можно тверже.

– Да нет, просто я подумала… Ну ладно, ладно, – чуть виновато улыбнулась девушка. – Я нисколько не сомневаюсь, что ты сам сумеешь за себя постоять.

Они продолжали молча кормить файров. Пьемуру страшно хотелось рассказать Менолли, как на самом деле обстоят дела на барабанной вышке. Только что от этого изменится? Единственное, что она сможет сделать, так это поговорить с Дирцаном, но он все равно никогда не изменит своего мнения о Пьемуре. А если она попросит Дирцана наказать учеников за их дурацкую выходку, от этого тоже никакой пользы не будет. Пьемур отлично сознавал: его слава первого озорника и выдумщика обернулась против него именно теперь, когда он меньше всего этого ожидал, а главное, совершенно не заслужил. Но винить некого – кроме самого себя. Так что придется это проглотить. В конце концов, как только его голос установится, он навсегда распрощается с барабанной вышкой. Ничего, он потерпит, тем более что скоро Сибелл с Менолли снова возьмут его с собой на ярмарку!