Идти решили рано утром. Проснуться пришлось, когда за окном ещё всё было черно. Отец много спал в течение дня и потому часто просыпался по ночам. Вот и в этот раз, заглянув в зал, Агата увидела его направленный в никуда отстранённый взгляд.
Она понятия не имела, как много времени потребуется на выполнение задуманного, как и не понимала, вернётся ли домой вообще. По этой причине на всякий случай отца она всё же решила покормить.
Его кресло Агата разместила у противоположной входу на кухню стороне стола. Не хотела совершать прежнюю ошибку и пострадать от возможных новых приступов агрессии.
На завтрак Агата запарила овсяную кашу с кусочком шоколада и раздавленным в пасту бананом. Ел отец, как всегда, инстинктивно: сунешь ложку — будет жевать, ну а нет — он и не вспомнит о голоде.
Получившаяся серо-коричневая масса сгустками отправлялась ему в рот. Каша налипала на губы, сползала по подбородку и капала на колени, но Агата не вытирала её. Она вообще не хотела его кормить, а делала это только из-за его беспомощности.
Глядя в пустое лицо исчезнувшего отца, который не просто предал её, а буквально уничтожил на духовном уровне, она надеялась увидеть хоть какой-то проблеск сознания, чтобы дать ему понять: она всё знает. Но просветление так и не наступало.
— Я тут вчера наткнулась на старую запись в твоём диктофоне, — начала она безучастным тоном. — На ней ты совершаешь сделку с духами.
Он открыл рот перед очередной ложкой. Щёки раздулись от каши, челюсть неохотно задвигалась, смыкая остатки зубов.
— Думала целую ночь о вашем диалоге, о словах деда Матвея, тиетяйя и маминых дневниках, и очень многое встало на места — почему я почти ничего не помню из детства, почему то, что помню, такое обрывочное и размытое, — продолжала Агата. — А самое главное — почему не испытываю глубоких и длительных эмоций. Просто потому, что твой инженерный гений видел во мне не дочь, а помеху, которую нужно не успокоить, а просто выключить…
Его взгляд скользнул к ней, но остался таким же безучастным. Теперь он жевал, уставившись по-животному не осознающими себя глазами на Агату.
— Ты забрал мои воспоминания, душу, а с ней — возможность любить и быть любимой, — вслух рассуждала Агата, продолжая кормить его. — Но самое ужасное, что я даже возненавидеть тебя толком за это не смогу, потому что ты забралу меня и ненависть.
Вслед за кашей по его подбородку потянулась струйка вязкой слюны. Агата проследила взглядом за ней.
— Не знаю, что за закон дара такой ты решил использовать, но тебе не кажется, что нельзя дарить то, что тебе не принадлежит? — спросила она. — Залог и расщепление чужой души больше походят на ритуальное увечье или порчу. Но в твоём логичном мире этого не существует, правда? Просто тут отнял, там добавил… Решил перехитрить Калму математикой?
Агата подалась вперёд настолько, что почувствовала на себе его кислое дыхание.
— Ну и как, ты доволен результатом? — шепнула она. — А знаешь, почему это с тобой произошло? Потому что есть и другие законы, как тот, по которому ты привлекаешь Калму, затевая клятвы с душами. Но самое ироничное здесь то, что, отдав меня в объятья Калмы, ты и лишил себя разума. Просто потому, что я тебе доверяла, а Калма забирает всё самое дорогое у обещанной ей души.
Поднявшись, Агата включила горячую воду и начла мыть в ней посуду. Пар застилал ей лицо, руки раскраснелись от жара, но она не отдёргивала их. Пыталась через физическую боль заставить себя почувствовать хоть что-то глубоко внутри. Всё было тщетно. А посуда быстро закончилась.
— Я пойду туда, где вы с мамой всё это начали, — проговорила она, крутя ладонью под струёй кипятка. — Заберу то, что ты отдал, вытащу маму и захлопну эту поганую дыру навечно.
Сзади послышался тихий стон. Отец уронил голову на плечо и теперь глядел на неё исподлобья.
— Ничего со мной не случится, — хмыкнула она. — Хуже, чем ты сделал, точно не станет.
Она пошла к выходу, и в этот момент отец потянулся к ней. Совсем как в прошлый раз, он попытался ухватить её за запястье, но Агата успела отдёрнуть руку. Он предпринял ещё одну попытку, и тогда она толкнула его в колено.
Чиркнув по стене, коляска откатилась до самой шторы, где звякнула рамой о чугунную батарею.
Не в силах ничего произнести, отец поднял дрожащую руку и начал тереть подушечками пальцев между большим и указательным. По его щекам текли слёзы. Агата его поняла. Она взглянула на крест-метку, которая осталась у неё на руке, судя по всему, после ритуала расщепления.
— Не трать силы на извинения, я их не приму, а толку от них нет, — отмахнулась она. — Всё, ушла, прощаться не буду. Тётя Наташа заглянет через час, я её предупредила.
С этими словами Агата вышла в коридор, где уже стоял приготовленный рюкзак со всем необходимым. Отец продолжал стонать, отчаянно силясь что-то выговорить, но она даже не попыталась разобрать слова и отсекла его мычание хлопком двери.
Матвей ждал у пирса, как обычно внимательно вглядываясь в дымящуюся туманом водную гладь. У него с собой не было ничего — ни сумки, ни фонаря. Он давно привык ходить по лесу, ориентируясь на внутренние ощущения.
А вот Агата всё прихватила, но тоже не стала доставать из рюкзака — не видела в этом необходимости. Достаточно было просто идти вслед за течением реки Туони, несущейся прямиком в разлом между мирами.
Лежали в рюкзаке и вещи, которые просил обязательно принести Матвей. Набор выглядел странно, но в контексте открывающихся новостей, уже прошедших событий и самоубийственных планов удивляться чему-либо давно следовало перестать.
— Я взяла воск с горелкой и прочее, — сказала Агата.
— А диктофон? — проверил старик.
— Тоже. Будем что-то записывать?
— Он чтобы поговорить с Хийси, — просто ответил Матвей, будто это могло что-то объяснить.
— Камень-сердце леса, которое вы ищете, зачем он ему?
— Сочащаяся из разлома Калма отравляет и лес, и самого Хийси, — ответил Матвей. — Метсэн сюдянкиви поможет им восстановиться и отпустить Метсэнвяки.
— Кто они?
— Ты видела их раньше, — заверил Матвей. — И сегодня ещё увидишь.
Они продолжали шагать в тёмном, словно ночью, лесу. Мох влажными губками обнимал подошвы. Где-то вдали не останавливалась трель козодоя, и её отзвуки отскакивали от деревьев, преумножая друг друга.
Влекущий вперёд поток казался чистым. В нём не возникало ощущений случайно угодивших в Туони живых.
Агата вдыхала полной грудью хвойный воздух, пытаясь понять — действительно ли он такой же приятный для людей, как для неё? Что вообще означало быть человеком? Чем это отличалось от её существования кроме более глубоких эмоциональных переживаний и более чёткой памяти?
Но сильнее всего её беспокоила неизвестность. Она не знала, что произойдёт при слиянии с потерянными сущностями — частями себя. Мог ли у неё остаться её собственный разум, или же он обречён подчиниться воле — луонто — и раствориться в самости — итсе? Воплощение в настоящего человека могло обернуться для неё небытием.
О том, что она ненастоящая, свидетельствовал и её путь в Туонелу. Ей не требовались никакие двойные огни для перехода — достаточно было просто нырнуть в разлом. Об этом тиетяйя говорил ещё в первую их встречу, однако тогда Агата воспринимала его слова как бессмыслицу.
— Вот мы уже почти и на месте, — сказал Матвей.
Он указал на одну из лисьих нор, в которых лежали пропавшие подростки. Агата поняла, что отверстия располагались друг относительно друга словно вершины лучей пятиконечной звезды.
— В этих норах я нашла ребят, — рассказала Агата. — Почувствовала, когда даже собака не могла.
— Это потому, что ты тень — сразу и часть того мира, и часть этого, — пояснил старик. — Только это не норы, а вентиляция удалённых подземных помещений военной части, и спасать пацанов ты пришла уже поздно.
— Почему?
— Холмы вокруг полны телами заблудившихся, и ни один не очнулся. Лес забирает их, обращая в Метсэнвяки — лесной народ, служителей Хийси. Не важно, здесь они бы лежали или будут в больнице — они уже лесовьи стражники.
Матвей резво взобрался на небольшой холм и указал вперёд.
— Вон она, восточная радиомачта, — сказал он.
Агата залезла следом. Вершины елей скатом крыши уходили к равнине, посреди которой над ними торчала ржавая вышка радиостанции.
— Стояли и другие, да свалились давно, — с каким-то сожалением проговорил Матвей. — Но те нерабочие были, далековато от разлома их расположили.
— Часть заброшенная? — уточнила Агата.
— Ну а ты думала, мы с тобой через караул поползём, что ли? — хмыкнул Матвей. — Законсервированная, оборудование есть, а персонала нет. Сигнал изучают, только с безопасного расстояния.
Он указал на ещё темное, усыпанное звёздами небо, по которому скользила мерцающая точка.
— Со спутников? — догадалась Агата. — А почему же тогда тут ничего не охраняют? Не знаю, поставили бы хоть таблички «Запретная зона» или «Радиация»…
— А зачем, если есть Метсэнвяки?
Спуск оказался излишне крутым. Приходилось то и дело хвататься за стволы деревьев. Сухая старая кора отшелушивалась рыжими хлопьями, порошком оставалась на ладонях. Постепенно рельеф выровнялся, выведя к затопленной разряженным туманом низине.
Пройти по ней далеко они не успели. Дед Матвей вдруг остановился и придержал рукой Агату.
— Обожди, — шепнул он.
— Чего? — тоже на всякий случай шёпотом спросила Агата.
Крючковатый палец старика указал вперёд. Расположение деревьев показалось Агате знакомым: их будто специально высадили в шахматном порядке, из-за чего становилось трудно понять, что просматривалось между ними — следующее дерево или тень предыдущего.
Тут Агата сообразила, что при слабой лунной освещённости никаких теней настолько чётко в тумане не могло быть видно. Но они присутствовали. И двигались. Она собственными глазами наблюдала то, что видели и засняли на камеру пропавшие подростки.
В реальности их движения выглядели ещё более осмысленными и чёткими. Вытянутые силуэты, в дымке лишь отдалённо напоминающие людей, не просто слонялись между деревьями и разбросанными по округе разноразмерными сейдами, а патрулировали каждый свой участок.
— Давай сюда плошку и воду, — попросил Матвей.
Медленно, без резких движений Агата присела на корточки. Молния замка жужжала слишком громко — её пришлось придерживать второй рукой.
Набор предметов, которые Матвей прямо потребовал взять с собой в лес, казался бессмысленным, но удивительным образом совпадал с тем, что Агата обнаружила в одном контейнере с диктофоном. Помимо него это оказались воск, горелка (у отца была спиртовая), емкость для нагревания (Агата взяла турку), подставка под неё и глубокая плошка.
Последнюю вместе с полуторалитровой бутылкой питьевой воды Агата извлекла первыми и передала Матвею. Тот подкрался к ближайшему сейду, установил на его твёрдой плоской поверхности медную плошку. Открутив крышку, старик начал переливать внутрь воду.
— Всё не выливайте, — попросила его пришедшая следом Агата.
— Там наберёшь, — махнул рукой старик.
Агата впервые осознала, что при путешествии в загробный мир ей придётся не только взаимодействовать с предметами и людьми на той стороне, но ещё и с пищей. Она рукой ухватила горлышко бутылки, не позволив вылить оставшуюся четверть. Пластик хрустнул, распространив по низине эхо, заставившее туман вибрировать. Тени впереди замерли, вслушиваясь в неестественный для местности звук.
— А вдруг потребуется… — Агата пыталась подобрать слова. — Если там всё «мёртвое», вдруг пригодится «живая» вода?
— И то верно, — согласился Матвей, отпуская бутылку. — Давай горелку, подставку…
Она поочерёдно вытащила что он просил, добавив зажигалку с туркой.
Спиртовка беззвучно запалилась синим пламенем. Сверху на подставке водрузилась турка. Старик снова протянул руку.
— Воск.
Только тут Агата поняла: старик готовил какой-то ритуал. Он забросил несколько кусочков воска в турку. Заблагоухало тёплым прополисовым ароматом, мёдом и пчелиным ядом.
Они молча наблюдали, как жёлтые комки и брусочки постепенно расходились, расползались, теряли форму и тонули, превращаясь в почти прозрачную жидкость. По окончании процесса Матвей потребовал последний предмет.
— Теперь включай диктофон.
После начала записи старик поднял турку над плошкой.
— Дух перехода, хранитель леса, позволь нам подойти к разлому, — говорил, больше не страшась быть услышанным, Матвей. — Со мной Варьовайнайя, что ты искал…
Агата отстранилась. Со всех сторон сквозь туман к ним двигались тени. Чем ближе они становились, тем отчётливее в них проступали человеческие черты и запах — настоящая вонь перегнивших листьев и хвои. В голове пульсировала только одна мысль: старик использовал её для каких-то своих целей.
— Мы вместе отправимся в Маналу и добудем для тебя Метсэн сюдянкиви, — продолжал старик. — Варьо воплотится со своими сущностями и исчерпает долг перед Калмой, а следом мы закроем разлом, и ты сможешь наложить свою печать.
Агата облегчённо выдохнула. Старик тем временем перестал говорить и тонкой струйкой полил расплавленный воск в миску. В прохладной воде тот сразу же застывал причудливым сгустком. Лицо Матвея исказилось в отражении дрожащей воды до условного без явных черт.
— Останови запись, — попросил Матвей, когда воск закончился.
Он забрал диктофон у неё и перемотал кассету назад, после чего воспроизвёл.
«…Сможешь наложить свою печать», — прозвучал голос Матвея.
Звук плещущегося в воде воска на записи исказился и обернулся уже знакомым Агате клокочущим бесплотным голосом.
«Чем закрыть проход сможете?» — спросил Хийси.
Больше он ничего не произнёс. Плеск воды продолжился до просьбы Матвея остановить запись.
Тогда старик вытащил получившийся сгусток воска из воды, разломал на части и снова забросил в разогретую турку. Когда он растаял, Матвей дал ответ.
— У нас есть шаманская свистулька, — оповестил он и поглядел на Агату. — Покажи.
Суетливо, стараясь достать её быстрее, чем к ним подойдут Метсэнвяки, Агата полезла в карман. Выхватив глиняную фигурку, она подняла её высоко над головой.
— Вот! — крикнула Агата.
Оглядев кругом переполненный Метсэнвяки лес, она зачем-то сунула свистульку в рот и дунула. В ту же секунду раздался пронзительный, режущий уши писк, и весь заполнивший поляну туман разом опал на землю водой, точно её вокруг из невидимых вёдер выплеснули.
В оголённой низине вокруг них встали неподвижно Метсэнвяки — когда-то давно пропавшие без вести люди. Они выглядели как живые, вот только выдавал их до отвращения сильный запах перегноя. Среди сущностей, около половины которых составляли военные в советской форме, Агата увидела знакомые лица: Андрея, купившего отцовскую машину, Захара Акунича и водителя, который их подвозил, нападавшего на неё на автовокзале Петрозаводска бездомного, маленькую девочку, преследовавшую Агату в Новозакаменском сквере, и даже Игоря — высокого парня, так не вовремя обнаруженного в лисьей норе.
Матвей остановил запись и, перемотав её назад, запустил. Из динамика потекли стеклянные переливы какой-то по-неземному завораживающей мелодии. С таким звуком могли формироваться снежинки или сиять далёкие звёзды, если бы человек мог их слышать. Как поняла Агата, для тонкого мира шаманская свистулька звучала совсем иначе.
«Великая сила в этой безделушке, — пробурлил дух на записи. — Ступайте к рако зачем пришли».
Метсэнвяки расступились, образуя между деревьями зловонный коридор к видневшемуся впереди пролеску.
Забирать принесённые для общения с Хийси предметы Агата не стала: осознание того, что именно их отец использовал при расщеплении её души, вызывало к ним отвращение. С собой она прихватила только диктофон.
По пути к перелеску дед Матвей достал из внутреннего кармана своей куртки устройство, чем-то отдалённо напоминающее старый КПК с qwerty-клавиатурой. Только из привычных клавиш Агата увидела лишь цифры. К странному девайсу Матвей подсоединил небольшую лопатообразную антенну с пистолетной ручкой, которой тут же начал водить из стороны в сторону, точно экстрасенс рамками.
— Что это? — спросила Агата.
— Пеленгатор, — ответил Матвей. — «Лису» поможет найти.
— Какую ещё лису? — не понимала Агата, подумав о поисковом отряде. — Настоящую?
— Я про разлом, — объяснил Матвей. — Он ведь не обязательно физически должен выглядеть как разлом, может, это лужа, а может, пятно на камне. «Лисой» я его назвал, потому что буквально сейчас занимаюсь своим юношеским увлечением — «охотой на лис».
— У вас в молодости была такая штука?
Агата указала на пеленгатор.
— Да нет, намного примитивнее. «Охота на лис» — это спортивная радиопеленгация, модное когда-то военно-техническое увлечение, даже входило в Единую всесоюзную спортивную классификацию, ДОСААФ поддерживал. Это что-то навроде спортивного ориентирования, только собирать нужно радиометки, выискивая их на разных частотах. У нас же сейчас частота известна — 4625 кГц, что делает поимку «лисы» менее интересной.
— Да поскорее бы, — буркнула Агата, запрокидывая голову.
Они вышли к огромной, коричневой от ржавчины вышке, скрученной гигантскими болтами из металлических профилей. Железобетонное основание мачты сливалось со скалой, а упирающаяся в ветер вершина, увешанная остатками старого оборудования, тонко стонала, взрезая шпилем громоотвода кружащие на месте свинцовые облака.
Неподвижные Метсэнвяки, сомкнувшись плечом к плечу и заполнив все свободные места между деревьями, наблюдали за ними. Пути назад не осталось.
Пеленгатор равномерно попискивал в руках Матвея. На его дисплее плясали какие-то цифры. Вдруг сигнал участился. Писки начали повторяться быстрее.
— Это плохо? — насторожилась Агата.
— Нет, это, наоборот, хорошо. Идём по бипперу.
Старик вёл их туда, где писки становились чаще. Путь лежал прямиком к вышке, её железобетонному основанию и тому месту, где оно прилегало к скале.
Сигнал пеленгатора слился в непрерывный писк, стоило поднести устройство к трещине между бетоном и камнем. Щель была достаточной ширины, чтобы в неё мог протиснуться взрослый человек, вот только глубиной казалась слишком малой: сантиметров пятнадцать провала, а дальше лишь застывшие в цементе щебень да арматура.
— Нет, всё же и впрямь разлом, — с разочарованием проговорил Матвей, выключая пеленгатор.
— Тут? — не поверила Агата.
Старик кивнул. Он просунул руку в щель и потрогал бетон.
— Ты у нас проводник, — сказал он. — Меня не пустит одного.
С сомнением Агата потянулась в рако. Её рука достигла бетона и прошла сквозь него, будто того и не было. В страхе она отдёрнула руку. Затем повторила опыт. Она совсем ничего не чувствовала.
— Полезли уже, — поторопил Матвей. — Да стой! Руку-то дай мне, а то я тут останусь.
Сжав сухую ладонь старика, Агата шагнула боком в бетон и сорвалась вниз, утянув Матвея за собой. Протащило их немного — где-то на полметра, а дальше она успела упереться спиной и руками в стены. Старику то же далось сложнее, но небольшая ширина разлома позволяла это делать без больших затрат силы.
— Куда дальше? — спросила Агата.
— Куда и потянула вначале: вниз, — проговорил старик. — Шустрее давай.
Они начали спуск. Ещё через полметра он показался сложнее: пространство будто начало сопротивляться.
— Теперь вверх толкает! — крикнула Агата.
— Это уже к нам путь показывает, — кряхтел Матвей. — Почти прошли!
Внизу показался просвет, однако дотянуться до него не получалось: нога точно упёрлась в стену.
— Тупик!
— Значит, теперь вверх надо лезть! — подсказал Матвей.
Собравшись с силами, Агата опустила руки к ногам и уцепилась за край камня. К её удивлению, стало намного легче. Теперь низ оказался верхом, а верх — низом. Подтянувшись, она выбралась с обратной стороны из пролома между железобетонным основанием радиовышки и скалой. Подала руку Матвею и затащила его за собой.
Вместе они повалились в траву. Лёжа на спинах и восстанавливая дыхание, они глядели, как радиомачта скребла бегущие по небу хмурые тучи. В траве стрекотали кузнечики. Где-то недалеко флейтой свистел дрозд. Пахло хвоей и горьковато-медовым вереском.
Агата приподнялась в траве. Лес вокруг ничем не отличался от привычного ей. Вышка радиосвязи выглядела так же, как и там, дома. Даже порывы ветра приносили из леса естественную прохладу.
Утерев влажные от холодной росы ладони о куртку, она поднялась и огляделась. В зарослях правее виднелось одно из зданий заброшенной военной части. Разбитые окна чернели на фоне желтоватого кирпича. Поодаль, почти там, откуда они пришли в реальности, стоял покосившийся домик КПП с кривыми воротами. Забор местами упал от рухнувших на него деревьев.
— Мы точно туда вылезли? — спросила Агата.
Матвей кивнул.
— А чего ты ждала? — спросил он. — Дождя из камня и рек из лавы?
Поднявшись, Матвей отряхнул штаны и, щурясь, сориентировался.
— Там Калмаранта, — сказал он.
— А-а-а-у-у-у, — прокатилось по лесу.
Оглядевшись, Агата определила направление, из которого шёл звук. Кричал, судя по голосу, ребёнок.
— А-а-а-у-у-у! — повторился возглас.
— Кто-то потерялся, — поняла Агата.
— Или нашёлся, — проговорил Матвей. — Это дело твоё, решай, как быть, а мне идти к Тунельме надобно. Часы есть? Встречаемся тут в девятнадцать часов.
— Почему именно в девятнадцать?
— А это будет лучшее время, чтобы уйти обратно, — сказал Матвей. — Не пропусти, вечер здесь никогда не наступит.
Матвей уверенно зашагал в выбранном изначально направлении. Агата немного понаблюдала за ним, а затем сложила руки рупором.
— А-а-а-у-у-у, — крикнула она. — Я здесь!
Отклик потерявшегося прозвучал уже ближе — немного левее того места, где Матвей скрылся в лесу. Агата бросилась навстречу, не переставая звать неизвестного. Она понимала, что здесь жили только умершие, которым смерть больше не была страшна, но, обучившись поиску, уже не могла игнорировать просьбу о помощи.
— Мама! — крикнул ребёнок.
Он был уже совсем близко. Агата услышала шаги в зарослях черники, бросилась к ним и едва не упала от резкой остановки. Вид потерявшегося ребёнка настолько сильно её обескуражил, что она не могла ни пошевелиться, ни слово произнести.
— Ты не моя мама, — едва не срываясь в плач, простонала маленькая Агата.
Это была она сама, шестилетняя. Такая, какой отец отделил её от тени. Только тень осталась там, в мире живых, и выросла, а всё остальное застряло здесь, в Туонеле, где время совсем не движется.
На девочке были джинсовый комбинезон и розовая курточка — до того чистые, что не верилось, будто в них можно проходить двенадцать лет в лесу.
— Ты тоже потерялась? — вдруг спросила маленькая Агата.
— Нет, я пришла искать тебя, — ответила большая Агата. — Ты тут блуждаешь всё это время? Двенадцать лет?
— Мне всего шесть, — не понимая вопроса, ответила маленькая Агата. — Мы с отцом пошли к маме, он сказал, что она ждёт нас в лесу, потом он начал делать что-то по работе, я отвернулась, а он пропал. Он тоже меня бросил?
Большая Агата могла сказать: «Да, бросил, и даже хуже», но не стала. Ей не хотелось причинять этой маленькой себе боль.
— Он тоже заблудился, но мы его найдём, — соврала большая Агата. — Как давно вы с ним сюда пришли?
Маленькая Агата задумалась и посчитала что-то по пальцам.
— Кажется, три раза по полчаса назад, — наконец сказала она. — Мы поехали на машине и забуксовали в болоте, потом папа принёс меня сюда. Мы отдыхали вон там, рядом со столбом.
Маленькая Агата показала на ржавую радиовышку.
— Правда он стрёмный? — спросила маленькая Агата. — Его бы покрасить. У меня дома есть фломастеры. Краски закончились. Я бы выбрала жёлтый, как солнце. Сегодня пасмурно. Мама говорила, что даже в самый пасмурный день солнце светит, но его просто не видно. Это правда?
— Да, солнце светит даже в самую тёмную и холодную ночь, — улыбнулась большая Агата. — Иногда достаточно просто помнить об этом, чтобы стало светло и тепло.
Она шагнула чуть ближе и, присев на колено, протянула руку. Теперь девочка смотрела на неё сверху вниз.
— Послушай, Агата, пойдём со мной? — позвала большая Агата. — У нас с тобой будет много-много солнечных дней.
— Ты похожа на мою маму, — вдруг заметила маленькая Агата. — Даже голос такой же.
С этими словами маленькая Агата подала ей руку. Их пальцы коснулись, но ничего не произошло. Лишь почувствовалась лёгкая, едва заметная электрическая вибрация, словно пытавшаяся оттолкнуть их друг от друга.
Взгляд большой Агаты упал на чёрный крест между большим и указательным пальцами её правой руки. Сразу же вспомнился заплаканный отец в инвалидном кресле, пытавшийся ей сказать, что крест нужно стереть, прежде чем идти в Туонелу.
Мама в своих дневниках, упоминая отделение варьо при помощи печати, писала: «Печать снимет только та же рука». Нойд наставлял: «Крест — это знак двери, закрытой для постороннего горя, чтобы всё своё не вытекало, а чужое не втекало». Крест и есть печать, «знак нойда», оставленный шариковой ручкой отца на её запястье после сделки с Хийси. И пока он на её руке, ей не воссоединиться с собой. Отец мог бы стереть крест перед её уходом, но она не далась.
— Почему ты плачешь? — спросила маленькая Агата.
Большая Агата вдруг поняла, что её лицо стало мокрым — впервые в жизни. Дрожащими пальцами свободной руки она ощупала чуть липковатые слёзы. Внутри чувствовалась такая боль, которой большая Агата никогда до этого не ощущала, — не физическая, а внутренняя, жгущая намного сильнее физической. Это была боль обиды, бессилия и злобы на саму себя, испортившую всё на ровном месте; на отца, лишившего её этой боли; на маму, из-за действий которой отец решился на свой договор с духами; на военных, из-за которых это всё началось; на всех безразличных людей; на духов, живущих по несправедливым законам, и на Калму, лишающую жизни.
Всё это единомоментно скреблось внутри большой Агаты, пока она держала маленькую за руку. Девочка наполняла её тем недостающим, что отнимало у неё полноту эмоций и не позволяло ей окончательно стать человеком.
Большая Агата отдёрнула руку. Внутренние тревога и боль сразу погасли, точно выключателем щёлкнули. Слёзы отступили. Она поняла, что, даже несмотря на невозможность воссоединения, останавливаться не стоило. Нужно было вернуть в реальный мир маленькую Агату до того, как Калма придёт за ней, большой Агатой — Агатой-тенью, Варьовайнайя. Утерев высыхающее лицо руками, она поднялась.
— Я плачу от счастья, что наконец тебя поняла, — проговорила она. — Пойдём, я покажу тебе, где солнце.
— А как же мама? — спросила маленькая Агата.
— Её я приведу немного попозже, — ответила большая Агата. — Обещаю.
Подведя маленькую Агату к разлому в скале, она помогла ей залезть внутрь.
— Сначала тебя потянет вниз, затем придётся спускаться, а в конце, когда почувствуешь, что тебя что-то толкает снизу, переворачивайся вверх ногами и вылезай, — рассказала она девочке. — И ничего не бойся, тебя защитит невидимый дух Хийси. Ты всё поняла?
Маленькая Агата кивнула.
— А ты пока пойдёшь за мамой? — спросила она.
— Да, я приведу её.