Когда отец тщательно пережевал последнюю ложку пюре, Агата уложила посуду в раковину. На мытьё времени совсем не оставалось: ближайший автобус в сторону Рыбреки и Другой Реки уже скоро должен был проезжать мимо Калмаранты.

Схватив тряпку, Агата начала смахивать крошки со стола перед отцом. Тот, как всегда, сидел неподвижно в кресле. Его руки безвольно лежали на подлокотниках так, как она их разместила перед обедом. Бездумный взгляд упирался в узор клеёнчатой скатерти — прямо в то место, где мелькала тряпка.

Настолько отсутствующим он выглядел все последние часы, поэтому, когда его костлявая, холодная рука с синими прожилками сосудов внезапно метнулась вверх и узловатые пальцы с нечеловеческой силой стиснули её запястье, Агата вскрикнула. Но больше не от боли, а от неожиданности.

Его пальцы продолжали сжиматься, щёлкая суставами, точно стонущий шестернями заржавленный механизм. В пустых ещё мгновение назад глазах вспыхнуло дикое, непреодолимое напряжение. Не звучавший долгое время голос вырвался из груди хриплым рваным шёпотом, утопающим в слюне и боли.

— В-в-вернись, — шипел порциями отец. — Ты… Должна… Ещё не… Не вернулась… Совсем…

Налитые кровью от напряжения глаза неузнавающе метались по лицу Агаты. Он тянул её к себе, и та, онемевшая от шока, не сопротивлялась. Дыхание отца источало запахи лекарств, вспененной слюны и старости.

— Пап, я здесь, — попытавшись высвободить руку, сказала она. — Я тут, ты видишь меня? Я Агата!

Подключив вторую руку, тот ущипнул её, точно пытался оторвать кусок плоти с нестираемым крестом между пальцами.

— Нет! — рявкнул он полным ярости воплем. — Не ты! Ты ещё там!.. В темноте!.. Зовёшь! Я слышу… А ты?! Она зовёт!

Отец рванул так резко, что Агата едва не повалилась на него, ударившись бедром об стол. Тот громыхнул об стену, продавив старую штукатурку.

Он дёргал Агату за руку, выкручивал кожу между указательным и большим пальцами, точно пытал, намереваясь вытрясти из неё признание в том, что она не та, за кого себя выдаёт.

— Верни её! — требовал отец, захлёбываясь в собственной слюне и разбрызгивая её вокруг. — Отдай!.. Место!.. Её место!..

Боль в запястье становилась невыносимой, переходила в онемение. Однако его слова звучали намного больнее — он не просто не узнавал её, а отказывал ей в существовании.

— Пусти! — закричала Агата.

Распрямившись, она рванула руку со всей силы в тот самый момент, когда хватка отца ослабла. Ноги подкосились. Агата рухнула на пол, ткнувшись затылком о кухонный шкафчик. Внутри звякнули столовые приборы. Пространство вокруг на мгновение померкло.

Когда удалось вновь сфокусировать взгляд, отец уже стал прежним молчаливым парализованным стариком. Его взгляд потускнел и остекленел, напряжение с лица испарилось без следа, рука безжизненно висела сбоку от подлокотника.

Прикосновение к шишке на голове отозвалось жжением в обоих ушах. Крови при этом Агата не нашла. Подняться на ноги удалось только со второй попытки. Пошатывало, но она всё равно не стала отказываться от первоначального плана.

Подобрав выпавший из кармана телефон, осторожно, прижимаясь к стене, юркнула в коридор мимо застывшего в кресле отца. Схватила заранее приготовленные рюкзак с ветровкой и выбежала из квартиры.

Она было бросилась к выходу из подъезда, но вернулась к двери тёти Наташи. Тугая кнопка звонка отозвалась за створкой птичкой. Трель прозвучала так раздражающе, будто это птичка, напевая затихающую мелодию, с каждым писком всё сильнее долбила Агату клювом в затылок.

Дверь распахнулась, выпустила наружу запахи жареной картошки и старого линолеума.

— Что с тобой?! — охнула тётя Наташа.

— Автобус проспала, ещё не проснулась, — нашлась с ответом Агата. — Вот ключи, приглядите за отцом, он сегодня… Странный. Мне нужно отъехать по делам.

Не дав соседке ответить, она выбежала на улицу и, проносясь мимо бормочущего что-то под нос деда Матвея, бросилась по тропинке за гаражами к автобусной остановке. Только на секунду задержалась возле задней стены отцовского бокса №4. Вентиляционное отверстие на ней по кругу закрасили чёрной краской. Той же краской снизу написали: «Я — бездонная дырка. Скорее, засунь в меня что-нибудь». Между надписью и отверстием разместили пунктирную красную стрелку.

Выругавшись под нос, Агата побежала дальше. Где-то сбоку громыхнуло ботало. Рыжебокая Рушко бежала в сторону, напуганная внезапным появлением Агаты из кустов. По асфальту на возвышенности уже полз белый автобус.

— Стойте! — кричала Агата. — Погодите!

Едва ли не на четвереньках взобравшись по крутому спуску, она бросилась наперерез автобусу, останавливая его руками.

— Больная?! — прикрикнул водитель. — Раздавлю!

— Спасибо! — выдохнула Агата.

Она запрыгнула в салон навстречу запаху кожзама от сидений и приглушённому звуку музыки из радио.

Водитель ещё что-то ворчал, но она его больше не слушала. Поздоровавшись с редкими пассажирами, Агата прошла в самый конец и села возле окна.

Родная Калмаранта, размазанная по полуокружности бледной Тунельмы, осталась внизу. Вдоль дороги замелькали ели и скрытые в них громады древних сейдов — не тех, что искала мама, но похожих.

На секунду радио потеряло сигнал, раздражённо шикнув пустым эфиром. Агату этот звук мгновенно отвлёк от размышлений о целях, которые влекли маму в лес, и напомнили об отце, фанатично уцепившемся в её поисках за загадочную радиостанцию «УВБ-76».

Времени лучше для поиска информации об этом радио за последние дни Агате не представлялось. Усевшись поудобнее, она достала смартфон и открыла поисковик. К её удивлению, об «УВБ» писали часто и много — предстояло не выискивать крупицы информации среди шелухи, а, смело запустив руки в самую гущу, хватать любые подробности на свой вкус.

«УВБ-76» оказалось не единственным названием радиостанции — она также была известна как «Жужжалка» и «Радиостанция Судного дня». Первый вариант именования произошёл от звуков, которые издавал стандартный эфир станции, а второй — от одного из предполагаемых назначений вещания.

Прочитав несколько статей на разных порталах, Агата обнаружила в них приблизительно одну и ту же информацию, пусть и с некоторыми искажениями: станция вещала с конца 1970-х годов на частоте 4625 кГц. Изначально в эфире преимущественно шло монотонное жужжание, изредка, не чаще чем раз в год или несколько лет, прерываемое голосовыми сообщениями. Их содержание сводилось к бессмысленному набору слов, составленных из нескольких — таких как «Бродощёлк» или «Пупсоскот». В некоторых источниках упоминались также уже известные ей «Лесолёд» и «Боброскот». Однако встречались и более-менее привычные, пусть и редкие слова — «Двоебрачие», «Геенна» или «Липид». Иногда звучали имена или цифры — будто бы позывные с зашифрованными координатами.

При этом, несмотря на огромное количество свидетельств странных сообщений, целых записей эфиров и сообществ, посвящённых радиостанции, никто не знал, где она находилась. Пеленговать станцию пытались многие, однако никаких результатов это не принесло: сигнал словно приходил из неоткуда. Самыми растиражированными были версии о военных городках в Московской и Ленинградской областях, однако никаких подтверждений этому никто не приводил.

«Жужжалка» работала по устоявшемуся расписанию почти круглосуточно, замолкая лишь по утрам на сорок минут. Изредка происходили затихания. Одно из таких случилось в 2010 году. После паузы звуки в эфире становились более настораживающими: люди слышали обрывки из «Лебединого озера», шаги в пустой комнате и даже подобие женского крика.

Кто-то считал, что станцию использовали для связи с подлодками, другие — что это часть автономной системы «Мёртвая рука», автоматически управляющей ядерными пусками в случае отсутствия связи с командованием. Третьи сводили существование «УВБ-76» к простой «заглушке», занимающей частоту 4625 кГц для резервного канала связи. Существовала версия и с передатчиком тайных посланий для шпионов. Однако, как и в случае с местоположением, наверняка никто сказать ничего не мог. Кому и зачем была нужна «Жужжалка» — оставалось тайной.

Опытные наблюдатели за «Радиостанцией Судного дня» как один отмечали пугающую тенденцию: в последние годы сообщения учащались. Если раньше голос диктора мог сохранять радиомолчание по нескольку лет, то теперь озвучивал неведомые послания еженедельно, а иногда даже ежедневно. «Жужжалка» будто просыпалась. Из-за этого каждое слово, каждый бессмысленный для сторонних наблюдателей слог привлекал к себе всё больше внимания. В трансляциях искали ключи к текущим и грядущим мировым событиям.

Агата закрыла вкладку и уставилась в окно на ремонт дороги. Рабочие обновляли полотно на встречной полосе у въезда в Рыбреку. Бездумно наблюдая за их действиями и грохочущей спецтехникой, она думала, что её отец слышал в эфире «УВБ-76» ключ вовсе не к новостям, а ко всему тому скрытому и непостижимому, о чём обычные люди предпочитают не думать. К тому, что пыталась найти её мама. Вот только что это было?

За окном Рыбрека проносилась кадрами знакомого посёлка. Вид разбросанных в зелени разноэтажных домов до того напоминал Калмаранту, что даже только покинувшая её Агата на миг подумала, будто приехала обратно. Брёвна в старых избах складывали тем же образом, косую изгородь журавлиным крылом можно было встретить в обоих населённых пунктах, двухэтажные многоквартирники копировали друг друга, да и более современные постройки из кирпича рифмовались так, будто их возводили по одному и тому же проекту.

Поглядывая то в одну, то в другую сторону от дороги, Агата заметила знакомый зелёный УАЗ отца — пока ещё не переделанный под нового хозяина. Внедорожник стоял на засыпанной каменной крошкой площадке возле двухэтажного четырёхквартирника с синей крышей.

Поскрипывая дребезжащим пластиком внутренней обшивки, автобус выскочил на ровный участок дороги, сжатый смешанным лесом с двух сторон. Деревья настолько плотно росли друг к другу, что за ними не удавалось ничего рассмотреть, хотя Агата знала, что где-то по левую сторону за Рыбрекой находилось Онежское озеро.

Лесистый участок оказался коротким и довольно скоро поредел. Автобус выскочил на участок с проглядывающимися в проплешинах деревьев скалистыми серыми горбами. Под ними вдоль дороги разбросало приземистые домики длинной редкой вереницей. Дома здесь стояли ещё дальше друг от друга и ещё сильнее утопали в зелени, чем в Рыбреке или Калмаранте. Отдельные срубы давно покинули — их крыши ввалились, а сквозь пустые оконные проёмы виднелся многовековой лес.

Жизнь в Другой Реке текла ещё медленнее и тише. Тянущийся из редких труб дым казался каким-то разрежённым и бесцветным. На обочине, не обращая внимания на автобус, паслась худая коза. Мужчина с белыми, почти бумажного цвета волосами медленно, точно находился под водой, рубил дрова на трухлявой колоде во дворе.

Фыркнув тормозами, автобус прилип к остановке перед двухэтажным магазином. Возле него на скамейке сидели двое местных, не обращая внимания на вышедшую из автобуса Агату.

В воздухе стоял лёгкий запах прелой коры и кислого дыма от сырых дров.

Не теряя возможности, Агата поспешила к сидящим у магазина. Это оказались две пожилые женщины, одна из которых, держась за край доски под собой, что-то тихонько рассказывала второй — сосредоточенной на вязании спицами. Едва слышно постукивая друг о друга, спицы заглушали рассказ. Они мелькали, отбрасывая в стороны узкие солнечные зайчики и набрасывая серые петельки одну на другую.

На Агату женщины не посмотрели, даже когда та подошла почти вплотную. Рассказчица, будто став ещё тише, уже почти шептала свою историю, а вязальщица продолжала самозабвенно уменьшать лежащий у неё на коленях клубок.

Не отвлёк их от своих занятий и вопрос о нойде.

— Мне нужен Ивой, — повторила Агата. — Он же тут живёт?

Наконец старушка замедлила спицы и коротко ткнула одной в сторону узкой, почти заросшей тропинки, идущей от остановки мимо магазина к чаще. Через десяток метров её поглощала сырая тьма, разлившаяся под елями.

— Последняя изба, — проворчала она вполголоса. — С красным ставнем. Только зря пойдёшь, старый глух как пень, не примет.

И снова женщины погрузились в свои тихие, отрешённые от окружающего мира дела. Постояв немного рядом в ожидании новых подсказок, Агата двинулась по неровной ухабистой тропинке. Та шла вглубь еловой рощи, изредка ответвляясь то вправо, то влево к сокрытым в зелени задним стенам жилищ — серым и лишённым окон. Они смотрели не наружу, а внутрь — туда, куда доступ чужакам был закрыт.

Дома выглядели крепко, но обладали каким-то затаённым видом, будто их намеренно старались сделать невзрачными, прижать поближе к зарослям малины и черники.

Со стороны тропинки деревня выглядела пустой, однако где-то за домами, внутри закрытой для посторонних территории, куда были обращены окна, кипела жизнь. В одном месте свистела коса и шелестела опадающая под её взмахами трава. В другом плакал маленький ребёнок. В третьем нож стучал по разделочной доске. Откуда-то тянуло рыбным супом и пшённой кашей.

Агата не сразу догадалась, что в увиденном никакой тайны не было — просто тропинка огибала жилища со стороны задних дворов. Главные улицы находились перед домами. Вот только было непонятно, зачем старушки послали её редко используемым путём. Скоро пришёл и ответ.

В какой-то момент тропинка под ногами почти исчезла — её очертания едва угадывались за примятой травой и редкими, рыжеющими на одной линии прогалинами глины. А в самом конце этого короткого и почти забытого участка показалось покосившееся крыльцо серой, почти чёрной от старости избы. Цвет дерева сливался с отбрасываемой елями тенью, и только ярко-красный ставень на окне позволял разглядеть дом нойда. В отличие от остальных в деревне, его парадная сторона выходила в лесу, а не к дороге.

Под высокой, поросшей мхом крышей дом Ивоя казался ниже других, словно пустил корни, и поднятая ими земля обжала стены. Не было видно ни изгороди, ни палисадника — одни лишь аккуратно сложенные чёрные поленья у стены да высокая, уже много лет не кошенная трава кругом.

Агата остановилась перед утопшим в зарослях крыльцом, глядя на провисшую низенькую дверь. Вдруг она осознала, что наступила тишина — не гнетущая, а спокойная, неторопливая. Птицы вокруг не пели, ветер в роще не шумел — лишь спокойно покачивал ветви и тени, будто и сам замедлился в этом месте.

Если бы не слова старушек возле магазина, она бы подумала, что старый нойд давно умер. Однако и они, и Вера Тимофеевна утверждали, что это было не так. Собравшись с духом, Агата шагнула к дому и постучала костяшками пальцев в дверь рядом с неровным кругом, нарисованным чем-то чёрным вверху створки.

Звук утонул в сухой доске, и снова избу окутала тишина. Прошло не меньше минуты, но никаких признаков хозяина внутри Агата не услышала. Решив, что либо тот куда-то ушёл, либо просто не слышал стука из-за глухоты, она потянулась к двери повторно.

В этот момент, протяжно скрипнув, створка приоткрылась на пару сантиметров. Из щели пахнуло пряной травянистой горечью, сушёными грибами и чем-то отталкивающе-сладковатым, похожим на застоявшуюся воду.

В полумгле внутри проступили очертания небольшой сгорбленной фигуры.

— Чего? — только и спросил Ивой.

Голос его, вопреки ожиданиям, не оказался громким. Пусть слух и подводил нойда, говорил он глухо и низко. Слова звучали так, словно шли откуда-то из-под земли или он находился под водой.

— Я тут из-за Светланы Сафоновой, ищу её, — скороговоркой выпалила Агата, боясь, что нойд захлопнет дверь. — Она — моя мама…

Скрипнув, дверь приоткрылась ещё немного. На свет показалось небольшое, истрескавшееся морщинами, точно сухая глина, лицо с мутными, почти бельмастыми глазами. При этом Ивой не был слеп — он упёр взгляд прямо в лицо Агате и медленно, деталь за деталью, словно ощупывая, рассмотрел его. От старика пахло душистыми травами.

— Вылитая, как отпечаток, — протянул Ивой. — Она так же «ищу» говорила, как и ты, её интонации в тебе. Войди, но не сразу за порог — попервой отряхни подошвы.

Её кеды выглядели чистыми. Помедлив, Агата потянулась к шнуркам.

— Отряхни, — повторил нойд, останавливая её.

Пришлось постучать пятками друг о друга, потопать с силой о дощатую ступень, точно стряхивая воображаемый снег. Ивой вошёл в избу, оставив дверь открытой. Агата последовала за ним и сразу очутилась в тепле хорошо натопленного помещения. Расположенная напротив входа печь дышала жаром. Перед её устьем от потоков тёплого воздуха покачивались деревянные подвески в форме месяца.

Под низким потолком в избе становилось тесно из-за многочисленных полочек, заполненных склянками с мутными жидкостями, обточенными водой камнями всевозможных размеров и оттенков, пучками трав, связанных особыми узлами. Тут же стояли и грубо вырезанные деревянные фигурки в виде крючков и спиралей.

Разогретый воздух внутри был густым, спёртым, с особым, почти благовонным запахом, соединённым из чувствовавшихся у порога трав, грибов и стоялой воды.

Ивой подошёл на подрагивающих ногах к деревянному, покрытому грубым холстом столу и с облегчением опустился на лавку возле него.

— Света приходила давно, — говорил он, даже не глядя на Агату, с такими интонациями, словно думал вслух, а не рассказывал. — С горящими как у филина глазами. Выспрашивала всё про rako16 — проходы с нарушенными печатями, Туонелу.

— Она жива? — не вытерпела Агата, но заговорила почему-то шёпотом. — Что она хотела найти?

Нойд скользнул по ней взглядом, будто только заметил.

— Помнить — не значит знать, — проговорил он. — Я многое помню. Помню даже дождь, прошедший дюжину зим назад… А где теперь капли те — знаешь?

Агата не знала. Она покачала головой, а Ивой махнул рукой, будто та не прошла какую-то проверку загадкой.

— Где её искать? — снова попытала удачу Агата.

— След птицы в небе не сыщешь, след рыбы в воде не виден — так и душу, с дороги сбившуюся, — проговорил он. — Не ко мне её и твои вопросы, девочка, вас не за ответами сюда дорога привела, а за чистотой.

Он потянулся к глиняной миске на столе, в которой лежал смятый комок тёмного воска.

— Руку дай, — попросил он.

Повинуясь не столько его словам, сколько успокаивающей интонации, она раскрыла перед нойдом ладонь. Его сухие и холодные пальцы, жёсткие, словно древесные корни, обхватили запястье.

— Зачем это? — на мгновение опомнившись, спросила Агата.

— Наперёд вопросов нужно очиститься, — пояснил Ивой. — Мать не слушала — ты хоть послушай.

В центр ладони опустился мягкий, податливый сгусток воска, от которого по пальцам сразу побежала волна расслабления.

— Держи и думай о том, что гнетёт, — наставлял нойд. — Не о матери, а о боли своей, о том, что гложет, сковывая кости инеем.

Агата сжала воск. Он оказался по-живому тёплым. Она думала о пустоте в собственной памяти, о скребущем в этой пустоте желании выяснить правду, об углубляющем эту пустоту всеобщем неприятии и наконец о звенящем в этой пустоте гуле, похожем на гул, идущий с озера Тунельма по ночам.

Сняв с печки чёрный от копоти котелок с чем-то дымящимся внутри, он подставил под руку Агаты глиняную миску, из которой минуту назад достал воск для ритуала.

— Вылей на воск то, что не можешь выговорить, — подсказывал он. — Вылей и отдай мор, порчу, тоску — всё, что не твоё, что прилипло репьём к тебе.

С этими словами он опрокинул котелок, выливая источающую терпкий пар можжевельника жидкость на её сжатые пальцы. Тёмный отвар побежал вниз, скрывая нарисованный между пальцами крест. Горячо не было, но ладонь изнутри заныла, точно потревожили старый синяк. Воск под пальцами будто бы шевельнулся, впитывая мутную влагу.

Дождавшись, когда последние капли со звоном упадут в плошку, нойд поднял её и протянул ладонь.

— Отдай, — попросил он.

Забрав воск, старик швырнул его в раскрытую печь на тлеющие угли, следом выплеснув содержимое плошки. Отвар подействовал подобно розжигу, полыхнув огненным облаком.

— Пусть сгорит, что не твоё, — проговорил Ивой.

Установив боком плошку сушиться у самого зева печи, он наклонился к жару.

— А теперь… — прокряхтел он, запуская руку в пекло.

Выхватив тлеющий угль голыми пальцами, он наскоро что-то прошептал в него, и тот погас, превратившись в чёрный лёгкий осколок на его ладони.

— Возьми, — сказал нойд, протянув Агате уголёк. — Как вернёшься к себе, нарисуй этим на своей двери с внешней стороны крест — не церковный, а простой. Это знак двери, закрытой для постороннего горя, чтобы всё своё не вытекало, а чужое не втекало. Пока уголь не сотрётся — чистота держаться будет.

Приняв уголёк, Агата потёрла окрасившиеся, точно чернилами, подушечки пальцев.

— А на вашей двери не крест снаружи…

— Моя дверь и без того своё дело знает, — сказал Ивой, вновь присаживаясь. — Это тебе защита нужна. Ты теперь с вопросами по людям ходишь, а вопросы — что щель в ставне, впускают не только свет.

Спрятав уголёк в карман, Агата потёрла ладони, пытаясь избавиться от угольной пыли, но лишь распределила её по всем пальцам.

— Теперь я могу задать свои вопросы? — спросила она.

— Я не ведаю ответов, а только встречаю у порога, — возразил Ивой. — Но если мы говорим, ты идёшь к правильной двери. А что за ней — не моё дело.

— Совсем ничего не подскажете? — всё ещё надеялась Агата.

— Моё дело — стены дома беречь да порог чистить, чтобы хворь не пристала. А что за дверями делается, ведают тиетяйя — шаманы карелов. У них сила иная, договор с духами лесными да водяными. Они и в другие миры заглянуть могут. Я же только оберегаю в этом.

— Где такого можно найти? — взмолилась Агата.

— Сила редкая теперь, — задумался нойд. — Слышал зим двадцать назад про Антери — сторожа на кладбище в Ведлозере — да про отшельника в избушке у Чёрной Реки. Один ли он, или двое их, не знаю. Жив ли — живым неведомо, мёртв ли — мёртвые не подскажут. Духи таких обычно забирать не спешат, но и путь к ним не всем показывают. Тропа к нему не по земле должна пойти — она проявится в твоей голове, когда правильный вопрос созреет.

— Жива ли мама? — спросила Агата. — Где она? Можно ли её вернуть?

Нойд не отвечал ни на один вопрос. Он лишь глядел на Агату с едва уловимой улыбкой.

— Ступай, — попросил он. — Крест на двери держаться будет, пока боль снова не переполнит тебя. А тиетяйю ищи вопросом, на который нет ответа. Будет вопрос верным — и дорога сама к нему приведёт.

Свежий воздух ударил в лицо покидающей избу Агате. После спёртого, напитанного благовониями он показался неприятно пустым. За спиной скрипнула и стукнула об косяк провисшая дверь. Дом нойда опять стал выглядеть покинутым и безмолвным.

Агата понятия не имела, какие именно правильные вопросы ей следовало задавать и кому, но решила не терять времени на напрасные раздумья. Раз уж Ивой упомянул сразу два населённых пункта — Ведлозеро и Чёрную Реку, то искать нужно было в одном из них.

Открыв карту на телефоне, Агата решила ехать в ближайшее место — Ведлозеро. Там она и надеялась увидеть тиетяйю Антери.

Чтобы добраться до Ведлозера, нужно было успеть на автобус в Петрозаводск. Уже оттуда с автовокзала до села ходил регулярный рейс.

Вернувшись к магазину, Агата увидела на скамейке всё тех же пожилых женщин. Не изменяя себе, они даже не удостоили её взглядом.

Автобус к остановке в сторону Рыбреки подъехал минут через пятнадцать. Всё это время Агата боролась с подступающим волнением. Её не покидало ощущение, что она выбрала путь, которым до неё не пробовали отыскать маму ни полиция, ни волонтёры, ни, возможно, даже отец. Он пытался интерпретировать записи мамы через понятные ему явления, переложить мифы на радиоинженерный язык, а нужно было просто повторять её последние поиски мифологических мест. Вот только раньше свидетелей этих поисков могло найтись много, а теперь те, кто встречал маму, если и живы, вряд ли помнили подробности.

Людей в автобусе до Петрозаводска ехало гораздо больше. Сесть Агате удалось только после того, как несколько пассажиров вышли в Шёлтозере, а ещё пара встала, чтобы не пропустить Вехручей.

Лес подступал к самой дороге, поэтому, когда из него вышли двое, Агата без труда смогла рассмотреть их лица. Впереди шёл старик с немного неестественно плоским лицом, одетый в брезентовую куртку. За плечами у него вздулся абалаковский затасканный рюкзак. На белой панамке чернела собранная москитная маска, а на ногах болтались просторные резиновые сапоги.

Следом за первым стариком шёл второй. Двигался он украдкой, но довольно резво, из-за чего Агата не сразу признала в нём обычно хромающего деда Матвея. Тот не только следил за стариком в панамке, но и узнал Агату — встретился с ней взглядом, после чего начал бормотать что-то под нос.

Агата прильнула к стеклу. Оба старика остались позади двумя стремительно уменьшающимися точками. Матвей начал казаться ей странным — не своим появлением в лесу достаточно далеко от дома, а противоречием между обычно неловкими движениями и той тренированной скрытностью, которую проявлял только что. И это сбивало с толку — возникло сомнение, что она действительно видела Матвея. Никакой причины для его притворства умалишённым стариком она придумать не могла.