ВЕРОНИКА

* * *

Год спустя. Июнь.

— Осторожнее, там корень, — Марат протянул руку, помогая мне перешагнуть через толстый берёзовый корень.

— Я не стеклянная, — ответила я, но руку взяла. Живот уже заметно округлился — пятый месяц, и центр тяжести сместился настолько, что я иногда чувствовала себя неуклюжей черепахой.

— Знаю. Но бережёного Бог бережёт, — он сжал мои пальцы и не отпускал до нужного нам места.

Деревенское кладбище находилось на окраине, за старым сосновым бором. Дорога туда была петлястой — сначала через поле, потом через лес, где даже в полдень царил прохладный сумрак. Мы шли молча, изредка перебрасываясь короткими фразами. Здесь пахло хвоей, болотной травой и прошлогодней листвой.

Могила матери Марата стояла в дальнем конце, под раскидистой берёзой. Простой деревянный памятник, оградка, выкрашенная синей краской, которая уже начала облупляться. На траве — несколько увядших венков, видно, что никто не приезжал уже давно.

— Здравствуй, мама, — тихо сказал Марат, опускаясь на корточки перед могилой. — Я привёл её. Ту, о ком я тебе рассказывал.

Я положила руку ему на плечо, чувствуя, как мышцы под тканью рубашки напряжены. Он редко говорил о матери. Только однажды, ночью, когда не мог заснуть, обронил несколько фраз, которые перевернули во мне всё.

— Она была красивая, — произнёс он, проводя пальцами по выцветшей фотографии на памятнике. — Добрая. Наивная только. Слишком верила людям.

— Твоему отцу?

Он кивнул, не поднимая глаз.

— Он довёл её. Медленно, годами. Сначала ревностью, потом рукоприкладством, потом изменами — открыто, при ней. Она терпела, думала, что ради меня, что семью надо сохранять. А потом заболела. Врачи говорили — от нервов, от истощения. Организм просто сдался. Она сгорела за полгода. Я тогда в восьмом классе учился.

Я молчала. Сжимала его плечо и молчала, потому что слова были бессильны.

— Он даже на похороны не пришёл, — добавил Марат спустя минуту. — У него были «дела».

Он выпрямился, достал из рюкзака небольшой свёрток — лепёшки, которые я испекла утром, и яблоки, — аккуратно положил на могилу.

— Прости, что редко бываю, — сказал он деревянным голосом. — В городе дела. Но я помню.

Я взяла его за руку.

— Она видит нас, — прошептала я. — И радуется за тебя. За нас.

— Думаешь?

— Знаю.

Он повернулся ко мне, посмотрел в глаза, потом перевёл взгляд на мой живот. Лицо чуть смягчилось.

— Ладно. Пойдём.

Мы вышли с кладбища и пошли обратно через лес. Солнце пробивалось сквозь кроны, рисовало на земле золотые круги. Я шла медленно, наслаждаясь теплом и тишиной.

— Марат, — окликнула я, когда мы почти вышли к деревне.

— Мм?

— А помнишь ту старушку? Ну, знахарку, к которой я ходила перед свадьбой?

— Помню, — он нахмурился. — Ты про неё рассказывала.

— Её дом где-то здесь, рядом. Я узнаю. Давай зайдём, поздороваемся?

Он остановился.

— Зачем?

— Хочу поблагодарить её. Или просто посмотреть как она. Она в возрасте, одна живёт. Мало ли, помочь чем-то надо.

Марат замялся. Смотрел куда-то в сторону, переминался с ноги на ногу.

— Не очень я хочу, — сказал он нехотя.

— Почему?

— Просто. Не люблю я эти деревенские… гадания всякие.

Я взяла его за подбородок, повернула к себе.

— Ты деревенской бабушки испугался?

Он усмехнулся, но в глазах оставалась напряжённость.

— Конечно, нет.

— Тогда пошли. Пожалуйста. Ради меня.

Он вздохнул, сдаваясь.

— Ладно. Но только быстро.

Я улыбнулась, чмокнула его в щёку и потянула за собой.

Дом той знахарки я узнала сразу — покосившийся, почти вросший в землю, с резными наличниками, которые давно не видели краски. Забор покривился, калитка висела на одной петле. Двор зарос травой, но тропинка к крыльцу была протоптана — значит, кто-то ходит.

— Здравствуйте! — крикнула я, открывая калитку.

Никто не ответил.

— Она может быть в огороде, — предположила я и пошла вдоль забора, заглядывая во двор.

На заднем дворе, среди грядок с луком и морковью, копошилась сгорбленная фигура в тёмном платке. Я узнала её.

— Бабушка! — позвала я, подходя ближе.