Некоторое время мы просто играли в мяч. Я бросал его мальчику, а он кидал обратно, заливаясь беззаботным смехом. Но вдруг мяч отскочил в лужу, и мальчик тут же бросился за ним, разбрызгивая воду во все стороны. Его одежда промокла и испачкалась, но ему было всё равно. Мяч намок, испачкался. Кожу сложно будет высушить.

— Эй, я куплю тебе другой, — сказал я, пытаясь остановить его.

Мальчик лишь пожал плечами, ни о чём не тревожась:

— Нет… это мой любимый мяч, — сказал он так, словно ничего не случилось.

— Посмотри на свою одежду теперь, — заметил я.

— И что? — небрежно бросил он и убежал с мячом в руках, даже не оглянувшись.

И тут меня осенило — внезапно и ясно. В детстве мы переживали всё очень легко, потому что не задумывались об этом слишком глубоко. Мы чувствовали сердцем, без колебаний. С возрастом мы стали осторожнее. Научились прятать эмоции, перестали прислушиваться к шёпоту сердца. И со временем всё стало запутанным, туманным, трудным для понимания.

И в этот момент я осознал кое-что.

Я что-то чувствую к Веронике.

И более того, я не хочу, чтобы мой отец женился на ней. Не из каких-то логических или этичных соображений и не потому, что я считаю это своим правом, — а потому, что мои чувства к ней слишком реальны, слишком неоспоримы, чтобы продолжать их игнорировать.

То, как она двигается, как смотрит на меня, то, что она не притворяется кем-то другим, — всё это притягивает меня, и я больше не могу это отталкивать.

Возможно, я говорил себе, что это не имеет значения, что я могу стоять в стороне и позволить этому случиться, но я лгал себе. Я больше не просто держал дистанцию — я оберегал своё сердце от того, в чём не хотел себе признаваться.

Я снова затянулся сигаретой. Вкус был горьким, но в каком-то смысле он соответствовал смятению в моей груди. Туман рассеялся. Я был не просто растерян — я был напуган. Я не хотел испытывать эти чувства, но не мог их больше отрицать.