Ильдар чуть прищурился, словно оценивая меня. Его взгляд скользнул по моему лицу, плечам, рукам — и остановился на моих глазах.

— Знаю, кто ты. Слышал о тебе.

В его тоне не было осуждения, скорее — осторожный интерес.

— И что же Вы слышали? — я не смог удержаться от провокации.

— Что ты не похож на своего отца, — прямо ответил он. — Что уехал из поселка, построил свою жизнь в городе. Что занимаешься IT, а не нефтью. Что не участвуешь в его делах.

Я усмехнулся.

— Стараюсь.

Он кивнул, будто что-то для себя решив, и отошёл. Но перед тем как исчезнуть в толпе гостей, бросил быстрый взгляд на Веронику, потом снова на меня. Что это значило?

Я снова посмотрел на неё.

Женщины закончили наносить хну, и теперь Вероника сидела с темными узорами на лице и руках. Это выглядело почти языческим — древний ритуал, который должен был очистить её перед браком. Но в её глазах не было очищения. Только усталость от всего этого.

Наши взгляды встретились.

В этот момент всё вокруг будто исчезло. Я перестал слышать женский смех, звон посуды, доносящийся со двора. Я видел только её. А она будто видела меня насквозь и знала, что я тоже не вписываюсь в эту картину.

Она медленно опустила ресницы, но я успел заметить, как дрогнули её губы — то ли в усмешке, то ли в попытке сдержать эмоции.

Я почувствовал, как в паху становится тесно. Реакция была мгновенной, животной, и я возненавидел себя за это. Она — невеста моего отца. Ей всего двадцать лет. Она смотрит на меня с тоской и вызовом, а моё тело реагирует так, будто она уже раздвинула свои ноги передо мной.

Я отвернулся и сделал глубокий вдох.

«Почему она идёт на это?» — подумал я. — «Что ею движет?»

Я вспомнил слова отца: «Из бедной семьи». Я вспомнил руку Ильдара — сухую, горячую, с мозолями. Вспомнил взгляд, который он бросил на меня перед уходом. Взгляд человека, который надеется на чудо.

И тут же поймал себя на мысли, что мне действительно важно это узнать.

Церемония продолжалась. Женщины пели старинные татарские песни — протяжные, грустные мелодии, в которых слышалась тоска по чему-то утраченному. Они наносили хну на руки невесты, на её предплечья, на запястья. Одна из женщин — полная, с добрым лицом — взяла руку Вероники и начала массировать краску в ладонь, и при этом движении платье Вероники сползло ещё ниже, открывая плечо и верхнюю часть груди.

Я видел, как её грудь стала вздыматься чаще — от холода или от прикосновений. Видел, как женщина, заметив это, улыбнулась и накрыла её плечо платком.

Вероника покраснела. Краска залила её щёки, шею, спустилась ниже, к ключицам. Она опустила глаза, и в этом жесте было что-то настолько интимное, что я почувствовал, как снова теряю контроль.

Я сжал зубы и вышел из комнаты.

Во дворе было шумно. Мужчины курили у ворот, обсуждая цены на нефть и политику. Женщины накрывали столы, расставляя блюда. Пахло мясом, пряностями, свежей выпечкой. Я взял со стола стакан айрана и выпил залпом, надеясь, что кисловатый напиток остудит жар в крови.

Ко мне подошёл один из отцовских людей — Фарид, здоровенный мужик с бычьей шеей и плоским лицом. Он помнил меня ещё пацаном.

— Марат, рад видеть, — он хлопнул меня по плечу. — Давно не появлялся.

— Дела.

— Слышал, в городе своё дело открыл? — он прищурился. — Программирование, да?

— Что-то вроде того.

Фарид хмыкнул.

— А отец-то всё надеется, что ты к нему вернёшься. Дело передать хочет.

— Я не собираюсь возвращаться.

— Знаю, — он вздохнул. — Жаль, конечно. Ты бы нам пригодился. Сейчас столько всего... — он оглянулся по сторонам и понизил голос. — Конкуренты, понимаешь.

Я не ответил. Я знал, что отец продолжает вести свои темные дела старыми методами — кулаками и угрозами. И знал, что рано или поздно это приведёт к беде. Но это была его жизнь, его выбор.

Я оставил Фарида и пошёл в дальний угол двора, где было тише. Там, за старыми яблонями, стояла скамейка, и я сел на неё, расстегнув верхнюю пуговицу рубашки. Солнце пекло, и пот стекал по груди за воротник.

Я закрыл глаза и снова увидел её. Веронику. Её лицо, её губы, её взгляд. Я представил, как она сидит там, в душной комнате, и чужие руки касаются её тела. Представил, что эти руки — мои.