В коридоре возле деканата не протолкнуться. Гул стоит такой, что закладывает уши. Студенты галдят, смеются, толкаются локтями, пытаясь пробиться к пробковой доске, на которой только что вывесили белый лист А4.

Всего один лист. Список победителей.

Мои ладони потные и ледяные одновременно. Сердце колотится где-то в горле, перекрывая кислород.

— Давай, Верка, пошли! — Лора хватает меня за руку и тянет сквозь толпу, работая плечами как ледокол. — Расступитесь, архитектурная элита!

Каждый шаг дается с трудом. Ноги ватные. Я столько ночей не спала, столько раз переделывала этот проект. Полмиллиона рублей. Это бабушкина операция. Это её жизнь. Моя работа идеальна, комиссия на защите кивала и улыбалась...

Мы пробиваемся в первый ряд.

Я поднимаю глаза. Строчки прыгают, расплываясь перед глазами. Фокусируюсь.

«Грант первой степени на реализацию архитектурного проекта "Реновация..."»

Имя. Мне нужно имя.

«...присуждается студентке 3 курса: Кристине Волконской».

Время останавливается. Звуки исчезают, словно кто-то нажал на кнопку «Mute».

Волконская.

Кристина.

Она даже масштабную линейку в руках держать не умеет. Её предел — нарисовать ровный квадрат в тетради в клеточку.

Грудину сдавливает стальным обручем. Я делаю судорожный вдох, но воздух не поступает в легкие. Темнота начинает сгущаться по краям зрения.

— В-вера? — голос Лоры пробивается сквозь вату. — Вер, ты чего? Эй, посмотри на меня! Да они там все охренели! Да мы апелляцию подадим!

Меня начинает трясти. Крупной, жалкой дрожью. Слезы, горячие и злые, уже обжигают глаза. Нет. Не здесь. Только не при всех этих людях.

Я вырываю руку и, развернувшись, бросаюсь прочь.

— Вера! Стой! — кричит Лора, но я уже ничего не слышу.

Я несусь по коридору, сбивая кого-то плечом, чудом не роняя тубус. Желудок скручивает тошнотой. Врываюсь в женский туалет на этаже, не глядя на табличку, с размаху толкаю тяжелую дверь и влетаю внутрь.

— Твою мать... — вырывается у меня хриплый шепот.

Забываю о тошноте. Забываю, как дышать.

Прямо на мраморной столешнице между раковинами сидит Кристина. Её юбка задрана до неприличия высоко, оголяя бедра в сетчатых колготках. А между её коленей стоит он. Давид Монахов.

Его большие, жилистые руки собственнически сжимают её талию. Кристина виснет на его шее, как припадочная пиявка, и жадно целует, размазывая свою дорогую помаду.

Они отрываются друг от друга на звук ударившейся о стену двери.

Кристина тяжело дышит, её глаза блестят. Она поворачивает голову, и её лицо мгновенно кривится в презрительной усмешке.

— Ой, какие люди, — мурлычет она, спрыгивая с раковины и поправляя блузку. — Сиротка прибежала поплакать?

Монахов медленно оборачивается. Встречается со мной взглядом. Он сканирует мое растянутое пальто, дурацкий шарф, тубус, в который я вцепилась побелевшими пальцами.

Он лениво вытирает смазанную помаду с уголка губ большим пальцем.

— Кабинкой ошиблась? — хмыкает он, его голос низкий, с хрипотцой, от которой по спине пробегает неприятный холодок.

— Искала место, где не так воняет фальшивкой, — выплевываю я, стараясь, чтобы голос не дрожал. Получается жалко, потому что по щеке все-таки предательски катится слеза.

Кристина звонко, искусственно смеется.

— Не завидуй, мышка. Видела списки? Я же говорила, что мой проект гениален. Комиссия была в восторге. А ты и дальше рисуй свои убогие сарайчики для бедных.

— Твой проект? — я нервно смеюсь, вытирая мокрые щеки тыльной стороной ладони. — Кристина, ты не отличишь несущую стену от гипсокартона. Ты купила этот грант!

— Докажи, — она хищно щурится, подходя ко мне на шаг. — Никто тебе не поверит, Верочка. Ты — никто. А я — победительница. Иди мой голову, обслуга. Завтра у тебя много работы.

Она цепляет Монахова за рукав рубашки.

— Пойдем, Давид. Тут атмосфера испортилась. Нищетой пахнет.

Он не двигается с места еще секунду. Сверлит меня своим тяжелым, нечитаемым взглядом. Видит мои слезы. Видит, как меня трясет от бессилия. А потом молча отворачивается и выходит за ней следом.

Дверь плавно закрывается.

Я сползаю по стене прямо на кафельный пол. Обхватываю колени руками и наконец даю волю слезам. Вою в голос, кусая губы до крови.

Всё кончено. Бабушка... Господи, что мне делать?

Я сижу так минут десять. Слезы высыхают, оставляя на лице стянутую, соленую корку. И тут внутри, сквозь черное отчаяние, начинает пробиваться злость. Горячая, обжигающая, настоящая ярость.

«Докажи», — сказала эта силиконовая швабра.

Она права. Словами я ничего не добьюсь. Но Кристина тупая. Настолько тупая, что наверняка оставила все исходники, переписки с реальным архитектором или файлы с настоящими датами создания на своем личном макбуке.