Ледяной пластик больничного стула обжигает сквозь тонкие джинсы. В коридоре пахнет хлоркой, корвалолом и безысходностью.

Я сижу, обхватив себя руками, и смотрю на мигающую лампу дневного света под потолком. Меня бьет крупная дрожь. В ушах до сих пор стоит тот жуткий грохот с кухни — звук падающего стула и звон бьющейся посуды. А потом — тишина. Как я влетела туда, как увидела бабушку, лежащую на линолеуме без сознания. Её лицо было пугающе белым, почти прозрачным. Дальше всё как в тумане, на одном голом адреналине: трясущиеся руки, судорожные попытки набрать 103, вой сирены за окном, носилки.

Дверь реанимации со скрипом открывается.

Я подрываюсь с места так резко, что темнеет в глазах. Навстречу выходит усталый врач в синей хирургичке, стягивая с лица маску.

— Родственники Зои Ивановны?

— Я! Я её внучка, — мой голос срывается на жалкий хрип. — Что с ней?

Врач тяжело вздыхает, пряча руки в карманы.

— Мы стабилизировали состояние. Приступ купирован, она пришла в сознание. Но я буду с вами откровенен. Стеноз клапана перешел в критическую стадию, сердце работает на износ. Я оставляю её в стационаре под строгим наблюдением, но без операции по замене клапана я не могу давать никаких прогнозов. Очередной приступ она может просто не пережить.

— Операция… — я судорожно сглатываю. — Но мы стоим в очереди на квоту в федеральный центр. Нам сказали, ждать еще минимум год.

— У неё нет этого года, девушка, — жестко, но с сочувствием обрывает врач. — Максимум несколько недель. Мы можем провести операцию здесь, в коммерческом отделении кардиоцентра, у нас есть нужные импланты. Но это делается только на платной основе. Ищите деньги.

Врач разрешает мне зайти буквально на пять минут.

В палате интенсивной терапии пищит аппаратура. Бабушка лежит на высокой кровати, опутанная проводами. Она выглядит такой маленькой, такой хрупкой, словно сделана из тонкого стекла.

Я на ватных ногах подхожу к ней и осторожно беру её сухую, прохладную ладонь в свои.

— Напугала я тебя, внуча… — её голос шелестит, едва слышный из-под кислородной маски.

В горле встает огромный, горький комок. Глаза обжигает слезами, но я изо всех сил стискиваю зубы, заставляя себя улыбаться. Я не имею права плакать при ней.

— Всё хорошо, Ба. Всё будет хорошо, слышишь? — шепчу я, целуя её костяшки. — Врач сказал, нужна операция. Я достану деньги. Они у меня почти есть, правда.

— Да брось ты… — бабушка слабо качает головой, пытаясь улыбнуться в ответ. — Сейчас меня здесь подлечат, прокапают, и не нужна никакая операция. Не переживай, Верочка. Побереги себя.

Я наклоняюсь, осторожно обнимая её, утыкаясь носом в плечо, пахнущее лекарствами, и чувствую, как внутри всё разрывается на куски.

Выйдя в коридор, я забегаю в больничный туалет. Открываю кран на полную мощность и, глядя на свое бледное отражение в зеркале, наконец-то даю волю слезам. Я плачу зло, отчаянно, смывая холодную воду с лица вместе со слезами. Слова врача набатом бьют в висках: «Ищите деньги. Ищите деньги».

Достаю из кармана телефон. Два часа ночи.

Дрожащими пальцами нахожу в контактах номер Монахова. Нажимаю вызов. Гудки кажутся бесконечными.

— Не можешь без меня уснуть, Вера? — раздается в динамике его насмешливый, низкий голос.

Я до боли прикусываю губу. Я стараюсь дышать ровно, стараюсь говорить спокойно, но голос предательски дрожит. Я знаю, что он слышит, что я плачу.

— Вера, у тебя что-то случилось? — его тон мгновенно меняется, насмешка исчезает, сменяясь напряжением.

Но я игнорирую его вопрос. Я не буду перед ним унижаться. Не буду давить на жалость мажора. У нас просто бизнес.

— Давид… ты сможешь как можно скорее договориться о гранте? — чеканю я сквозь ком в горле. — Мне нужны деньги в течение трех дней. Максимум.

В трубке повисает тяжелая, звенящая тишина. Кажется, я слышу, как он напряженно дышит.

— Мышка… — наконец, глухо отзывается он. — Всё будет супер. Мы же договорились.

— Спасибо, — сухо бросаю я и нажимаю отбой.

Утро наступает слишком быстро. Я не сомкнула глаз ни на секунду. Под глазами залегли темные, фиолетовые тени, веки опухли от слез. Но слезами горю не поможешь.

Натянув свое старое, безразмерное пальто, я выхожу в промозглый ноябрь. Душный, набитый битком автобус везет меня к университету. Меня толкают со всех сторон, но я не чувствую ничего, кроме ледяного оцепенения внутри.

Я захожу в здание архитектурного. Шумные коридоры, смех студентов, запах дешевого кофе из автомата.

Сворачиваю за угол к своей аудитории и вдруг замираю, словно влетев в невидимую стену.

У панорамного окна стоят двое. Давид и Кристина Волконская.

Кристина что-то весело щебечет, кокетливо накручивая осветленную прядь на палец. А Давид… его рука по-хозяйски лежит на её талии. Он наклоняется к ней и что-то говорит, с легкой ухмылкой на красивом лице. Они выглядят такими близкими. Такими… влюбленными.