— Вы прекрасно понимаете, что такие браки не заключаются по большой и чистой любви. Какая от вас выгода?

Слова отца падают на стол тяжёлыми бетонными блоками.

Я привык к его цинизму. Я знаю, что для него весь мир — это корпорация, где люди делятся на активы и пассивы. Но именно сейчас, когда его тяжёлый, давящий взгляд пригвождает к стулу эту хрупкую девчонку в красном платье, меня вдруг прошибает странная, глухая злость.

Какого черта он с ней так разговаривает? Она не одна из тех пластиковых кукол, которых интересует только лимит на моей кредитке. Она настоящая. Она выживает сама, бьётся за свою семью, пока мы тут рассуждаем о слиянии капиталов. И мне вдруг до одури, до скрежета в зубах становится за неё обидно.

Я поворачиваю голову к Вере.

Её маска хладнокровия дает трещину. Густые, длинные ресницы испуганно трепещут, приоткрытый ротик судорожно хватает воздух, словно ей нечем дышать, а на нежных, бледных щеках проступает яркий, панический румянец. Она дрожит. Едва заметно, но я сижу так близко, что чувствую эту тонкую вибрацию всем телом.

Моя рука сама тянется к ней. Накрываю её ледяные, напряженные пальцы своей ладонью, властно, но осторожно раздвигаю их и крепко сплетаю со своими, дав точку опоры.

Подаюсь вперед, сокращая, между нами, расстояние до минимума. Запах её кожи — чистый, сладковатый, без примеси тяжелых духов — бьет по моим рецепторам. Я касаюсь губами её пылающей щеки.

Твою мать… Какая она.

Кожа бархатная, тёплая, невероятно нежная. Так и хочется провести по ней языком, чтобы попробовать на вкус. Я отрываюсь от её щеки и краем глаза замечаю, как Вера судорожно сглатывает. А по её тонкой шее мгновенно, прямо под красный шелк, разбегается дорожка мурашек.

Я подавляю хищную ухмылку. Понравилось… чертовка.

— Тише, милая, не переживай, — шепчу я, а затем поворачиваюсь к отцу, встречая его ледяной взгляд своим, не менее жёстким.

— Она не бизнес-проект, отец, чтобы приносить тебе выгоду. Вера — девушка, которую я люблю. И если тебе нужен гендиректор, который будет оценивать свою жену как активы на бирже, то ты ошибся сыном. Моя семья будет строиться не на слиянии капиталов.

За столом повисает звенящая тишина. Эдуард Викторович щурится, оценивая мой выпад.

Напряжение разряжают официанты, которые бесшумно, как тени, начинают выносить горячее. Аромат трюфельного масла, прожаренной телятины и ягодного соуса заполняет пространство над столом. Мы приступаем к еде.

Но мой старик не был бы собой, если бы так просто отступил. Он отрезает кусок стейка, методично пережевывает и снова переводит взгляд на Веру.

— Хорошо. Оставим романтику юношам, — рокочет он. — Вы упомянули реновацию промышленных зон, Вера. Как будущий архитектор, как вы собираетесь решать проблему джентрификации? Вытеснение коренного, небогатого населения из-за роста цен на жилье в таких реконструированных районах неизбежно. Девелоперам и бизнесу это выгодно, а вот вашей «социальной» архитектуре — нет. Что скажете?

Я напрягаюсь. Это удар ниже пояса. Вопрос со звездочкой из реальной практики крупных застройщиков.

Но Вера… Вера меняет правила игры.

Она делает аккуратный глоток красного вина, ставит бокал на стол, и в её синих глазах вдруг вспыхивает такой яркий, профессиональный азарт, что я забываю, как дышать. Паника исчезает без следа.

— Ошибаетесь, Эдуард Викторович, — её голос звучит твёрдо и звонко. — Джентрификация — это не приговор, если закладывать квоты на социальное и арендное жилье еще на этапе проектирования кластера. Вспомните историю. Даже глобальная перепланировка Парижа бароном Османом в девятнадцатом веке столкнулась с этими проблемами, но именно грамотное зонирование спасло город от социального коллапса. Или британский опыт трансформации лондонских доков...

Она говорит спокойно, уверенно, жонглируя архитектурными терминами, экономическими выкладками и историческими фактами так легко, словно всю жизнь выступала на советах директоров.

Я сижу рядом, забыв про свои медальоны из телятины, и просто охреневаю. Она не просто заучка. Она гениальна. Она горит своим делом.

Мама слушает её с легкой, искренней улыбкой. Рита вообще забыла про свою пасту и слушает с открытым ртом. А отец… отец задумчиво трёт подбородок. Он не улыбается, но я слишком хорошо его знаю. Он впечатлён. Капитально впечатлен.

К тому моменту, когда тарелки пустеют, Вера уже непринужденно обсуждает с ним особенности несущих конструкций в современных монолитах.

Но я вижу, как напряжена её идеальная спина под красным шелком. Этот экзамен вытягивает из неё все силы.

На небольшой сцене ресторана зажигаются софиты. Начинает играть живая музыка — низкий, тягучий, чувственный джаз. Саксофон плачет так, что вибрирует где-то под кожей.

Пора спасать мою мышку. И спасать самого себя, потому что я до безумия хочу снова к ней прикоснуться.

Я отодвигаю стул и встаю, протягивая ей ладонь.

— Потанцуем, милая?

Вера поднимает на меня глаза. На её губах сияет идеальная, нежная и благодарная улыбка для моих родителей. Но в синих омутах, устремленных прямо на меня, крупным шрифтом читается: «Я убью тебя, Монахов».