Черный «Порше» плавно тормозит у сияющего огнями входа в «L'Epoque» — ресторан, где даже швейцар выглядит так, словно у него два высших образования и счет в швейцарском банке.

Я нервно сжимаю в руках бабушкин жемчужный клатч.

Давид глушит мотор и выходит первым. Обогнув капот, он открывает мою дверь и галантно, словно мы на красной ковровой дорожке, протягивает мне руку.

В свете уличных фонарей он выглядит просто до неприличия потрясающе. Расстёгнутое на пару верхних пуговиц чёрное кашемировое пальто, под ним — белоснежная рубашка, и строгие темные брюки. Никакой галстук ему не нужен — от него и так властью разит за километр. Настоящий молодой хозяин жизни.

Я же представляю собой весьма комичное зрелище. Поверх роскошного красного шёлка мне пришлось натянуть свой старый, дутый пуховик, потому что больше тёплой верхней одежды у меня просто нет. А голые ступни в тонких лаковых лодочках уже начало сводить от ноябрьского мороза.

Я вкладываю свои ледяные пальцы в его большую, горячую ладонь и выныриваю из теплого салона на улицу.

Давид тут же склоняется ко мне. Его губы оказываются в миллиметре от моего уха, обжигая кожу горячим дыханием и терпким запахом парфюма.

— Будь сегодня паинькой, мышка, — шепчет низким, бархатным голосом.

Я резко вздёргиваю подбородок, встречаясь с его потемневшим взглядом.

— Только если ты будешь вести себя как человек, а не как самовлюбленный придурок, Монахов.

Он тихо усмехается. Мы заходим в холл ресторана. Здесь пахнет живыми лилиями и большими деньгами. В гардеробе Давид встает позади меня, чтобы помочь раздеться. Он стягивает с моих плеч бесформенный пуховик и, отдав его гардеробщику, насмешливо хмыкает:

— Как будто из картофельного мешка достали бриллиант. Тебе не кажется, что этот пуховик пора сжечь?

— Не смей, — шиплю я, поправляя волосы. — Это моя любимая броня от таких, как ты.

— Броня снята, Вера. Выходим на сцену.

Я сглатываю подступивший к горлу ком. Сердце начинает колотиться где-то под рёбрами как сумасшедшее. Я замираю на долю секунды, вскидывая на него напряженный взгляд.

— Ты помнишь про наш уговор? — шепчу я, до побеления пальцев сжимая жемчужный клатч. — Мой грант, Давид. Я жду, что ты поможешь, как и обещал. Я здесь только ради этого.

Давид делает шаг ко мне и уверенно, по-хозяйски кладет широкую ладонь мне на талию.

— Не парься, мышка. Всё под контролем, — низко отзывается он, и его губы трогает самоуверенная ухмылка.

Жар его руки проникает прямо сквозь тонкий красный шелк, заставляя мышцы живота рефлекторно сжаться. Это прикосновение одновременно пугает и… даёт странную опору.

Мы входим в VIP-зал.

За круглым столом, заставленным хрусталём, сидит его семья. Монументальный, седовласый мужчина с жестким, пронзительным взглядом — Эдуард Монахов. Женщина с идеальной укладкой и лицом, не тронутым ни одной лишней эмоцией — его мать. И мелкая девчонка-подросток, Рита, которая тут же перестает жевать жвачку и во все глаза пялится на нас.

— Добрый вечер, — Давид слегка подталкивает меня вперед, не убирая руки с талии. — Мама, отец, Рита. Познакомьтесь. Это Вера. Моя девушка.

Мать вежливо улыбается. Рита оценивающе скользит взглядом по моему платью и задерживается на жемчужном клатче, недоуменно выгнув бровь. А вот отец… его взгляд прошивает меня насквозь, как рентген.

— Добрый вечер, Вера. Присаживайтесь, — рокочущим басом произносит Монахов-старший.

Мы садимся. Давид отодвигает для меня стул, садится рядом, так близко, что наши колени под столом почти соприкасаются. Официанты бесшумно разливают воду и подают меню в тяжёлых кожаных папках с золотым тиснением.

Я открываю его и внутри всё обрывается. Сплошные французские названия, трюфели, фуа-гра и цены, похожие на номера телефонов.

— Какое потрясающее платье, Вера, — вдруг мягко произносит мать Давида, изящно отпивая воду. — Этот оттенок красного удивительно подчеркивает ваши глаза. И такая элегантная, естественная укладка. Мой сын обычно… менее избирателен в своих спутницах.

— Мама. Давай без этого, — Давид трёт переносицу.

— Спасибо большое, — я вежливо улыбаюсь, чувствуя, как щёки обдаёт теплом. — Мне очень приятно.

— Знаете, Вера, это так символично, что вы тоже будущий архитектор, — продолжает женщина, с лёгкой конспиративной улыбкой глядя на меня. — Когда Давиду было пять, он решил сделать собственную «перепланировку» нашей гостиной и расписал дорогущие итальянские обои перманентным маркером. Заявил нам с отцом, что это его новый гениальный чертёж.

Рита прыскает со смеху, прикрываясь меню.

— Очень смешно, мам. Отличная история для знакомства, — ворчит Давид, но я вижу, как уголки его губ дёргаются в полуулыбке.

Подошедший официант прерывает наш светский диалог, деликатно интересуясь заказами.

Эдуард Викторович, даже не открывая свою папку, небрежно просит стейк прожарки медиум-рэйр. Его жена останавливается на запеченном сибасе со спаржей, а Рита выбирает пасту с морепродуктами.