Договорившись с братом, что мои чемоданы он доставит в дом Шацких, я захожу в офисное здание и, поздоровавшись сначала с администратором за стойкой, а затем с личным секретарем, заглядываю в кабинет.

Улавливаю знакомый аромат кофе с горьким привкусом табака. Мама усиленно борется с тем, что отец курит. Он много раз делал вид, будто бросил, и сейчас, наверное, делает, но в своем кабинете, на работе — улавливает мое обоняние — все-таки покуривает.

Как врач, резко негативно к этому отношусь, поэтому хмурюсь и привлекаю к себе внимание вопросом:

— Можно к тебе?

Папа поднимает взгляд от кипы документов, и тепло улыбается. Меня здесь ждали. Сердце выдает воздушный кульбит. Родители, бабушка, брат с семьей, школьные подруги — надо будет обязательно встретиться со всеми.

— Дочь! Как добралась? — отец встает и направляется ко мне.

— Привет. Я только с поезда… — бросаюсь к нему и привычным жестом опускаю голову на плечо. — Соскучилась по тебе.

Он прижимает меня к груди и гладит по голове так, что я чувствую себя его маленькой девочкой. Это очень полезное и правильное чувство, если принимать его в нужной консистенции. Жалость, как любое лекарство при неправильном выборе дозировки может стать ядом. Поэтому не злоупотребляю. Ни к себе, ни к людям.

— А мы-то как соскучились! — он целует в макушку. — У вас все хорошо, Сонь? — пристально разглядывает мое лицо.

— А как же… — говорю излишне весело и целую гладковыбритую щеку.

Мы с интересом рассматриваем друг друга и… оба улыбаемся.

С отцом у меня особая связь.

Когда росли Маша с Ваней, он много работал, развивал небольшую сеть автозаправок, которая в итоге разрослась до крупной федеральной и, как сам часто говорит, не успел отследить все этапы взросления старших детей. Со мной все было по-другому. Правда, потом я поступила в университет, стала приезжать домой все реже, и мы, как это часто бывает, отдалились.

— Обедать пойдем? — спрашивает папа, подхватывая свой пиджак.

— Я мечтаю о стейке из рыбы! — затягиваюсь воздухом и морщусь. — Ты что здесь куришь?

— Я? — широкие брови взмывают ввысь, а на мужественном лице появляется ухмылка. — Уже три года — ни одной сигареты!

— Ну-ну, — отворачиваюсь и скучающе осматриваю стеллажи, заставленные папками и бизнес-сувенирами. — Придешь ко мне на спирометрию. — говорю строго.

— Боюсь-боюсь, Соня! — он обезоруживающе смеется.

На улице я подхватываю отца под руку и вжимаю голову в плечи, пока мы, обсуждая мою поездку на поезде, прогулочным шагом проходим мимо здания «Вавилона», в котором опасно отражаются набежавшие на небо тучи.

— Ждали тебя, — говорит отец, рассматривая ресторанное меню. Нас посадили за единственный свободный стол, самый последний от входа. — Мама, правда, пока занята, но на завтра ничего не планируй. Она устроит что-то грандиозное в честь твоего приезда…

— О боже… Я так и думала… Что-то грандиозное, — с улыбкой потупляю взгляд и разглаживаю белоснежную салфетку на коленях.

— Ты мне лучше скажи, как вы с мужем жить собираетесь? Все-таки два года врозь. Столичных медсестер не опасаешься?

Шутит, но за тоном всегда уверенного голоса я слышу отцовское беспокойство, поэтому отвечаю честно. Ровно наполовину честно…

— Нет, не опасаюсь. В Натане я уверена.

— Ну-ну, — папа откладывает меню и смотрит на меня внимательно. — А в себе?

— Что ты имеешь в виду? — вдруг пугаюсь.

— Да я шучу, Сонь… Что ты такая напряженная?

— Это усталость…

— Надеюсь… С Владимиром вчера разговаривали по поводу нового реабилитационного центра, в который я недавно вложился, и попутно обсудили принятое вами решение. Твой свекр тоже не очень им доволен. Сказал, что в Москву с Натаном ты ехать отказалась по собственному желанию.

— Просто не хочу быть его дополнением… Так часто бывает с женами главных врачей. Коллеги не воспринимают их всерьез, озираются, замолкают при встрече. Я хочу сама, с нуля.

— Ты ведь понимаешь, что в нашем филиале все в курсе твоего родства с Ластерами?

Вот откуда мой интерес к мужчинам, вроде Громова — конкретным и разумным. Мой отец такой же. Всегда следует логике.

— Понимаю. Здесь хотя бы сильный медсостав, у них есть чему поучиться… — словно оправдываюсь я.

— Хорошо. Не буду тебя уговаривать. В конце концов, мы рады, что ты будешь жить рядом с нами… — кивает официанту, вновь открывая меню.

— Только не обижайтесь, что я решила поселиться у бабушки. Надо за ней приглядеть…

— А кто за тобой приглядит, Сонь?

— О чем это ты? — вектор разговора больше мне не нравится. — Я уже взрослая, пап. За мной не надо приглядывать.

— Каждый человек нуждается в заботе. Не только дети. Я просто хочу быть уверен, что тебе самой всего в этой жизни хватает…

— Пап… — мой голос хрипнет, а к глазам подступают нечаянные слезы.

— Вы готовы сделать заказ? — к счастью, нас перебивают.

Дальнейшее общение складывается гораздо легче.

Как в старые добрые времена, я рассказываю папе обо всем на свете.

Как мне удалось сдать госэкзамен на отлично и над чем мы сейчас работаем с Владимиром Рудольфовичем.

Что-то долго поясняю про сердце и его возможности, новые разработки медиков-ученых, а еще делюсь результатами разработанной программы реабилитации на базе клиники Ластеров.

Эти темы — моя отдушина.

Мой брак и Натан — то, о чем я бы не хотела разговаривать ни с кем.

Отец слушает меня с легкой, блуждающей улыбкой, переспрашивает и щедро хвалит.

Улыбаюсь, захлебываюсь словами, при этом чувствую, как лицо начинает странно гореть. Несколько раз озираюсь, но ни одного знакомого в ресторане не вижу.

В центре зала встреча шумных подруг.

В углу проходит деловая встреча. Мужчины в черных деловых костюмах что-то яростно доказывают мужчинам в серых костюмах. Все очень серьезно, но часть их стола я не вижу, так как мы находимся слишком далеко.

Может быть, показалось?

После обеда я прошу подкинуть меня до особняка Шацких. Раньше он был белоснежным и красивым, сейчас обветшал и потух. Да и смотрятся все эти колонны уже не современно.

По словам Ады, помощницы по хозяйству, бабушка еще утром уехала к своей старшей дочери, поэтому я спокойно добираюсь до ванны и наскоро сушу волосы феном. Отыскав в чемодане мягкое черное платье с разрезами по бокам, подкрашиваю глаза и вызываю такси.

К дому брата подъезжаю, когда на улице начинает смеркаться.

— Привет, Сонь! — встречает меня Тая. Мы крепко обнимаемся. — Проходи, еще нет никого. Я пока душ приму, ничего не успела. Ваня с работы едет. Громовы и Демидовы тоже где-то в пути. Подождешь?

— Конечно…

Делаю вид, будто не замечаю, что она подозрительно округлилась, а затем снимаю плащ и направляюсь в гостиную, в которую вихрем залетает Алиса.

— Ааа… Соня, привет, — говорит она с отсутствующим выражением лица и равнодушно проносится мимо.

Бегает за собакой, размахивая волшебной палочкой.

— Привет, Лисенок.

Я замечаю, как племянница повзрослела, улавливаю в ней черты Вани и даже свои. Конечно же, Таи тоже. Любуюсь тем, какая природа мудрая. Создавая нас, дает возможность увидеть себя. Как в зеркале.

— Как у тебя дела? — спрашиваю осторожно и не свожу взгляда с детского личика.

— Нормально.

— Я по тебе скучала, — улыбаюсь.

— Ага… — Алиса хихикает и убегает на второй этаж.

Смотрю ей вслед и чувствую на язык горечь.

Меня весь день штормит. От полного непонимания, зачем я здесь, до четкого осознания, что так надо. И да…

Я немного отстала от этого семейного ритма, включая субботние совместные ужины и воскресные обеды тоже.

Но… вот эта реакция шестилетней племянницы вдруг ошеломляет и пугает одновременно. Как быть с тем, что дочь любимого брата относится ко мне, как к чужой? Я чувствую себя оторвавшейся от стаи птицей. Своих она потеряла, а к кому не прибьется — все не то получается.

Вспоминаю, что в сумке есть подарок. Еще в Питере я купила набор из ручки и милого пушистого блокнота с принтом из облачков на небе. Увидела случайно, сразу вспомнила Алису с ее любовью к голубому.

— У меня для тебя подарок, — заглядываю к детскую.

— Подарок? — хитрые глаза загораются интересом.

— Да. Смотри.

— Ух ты… — Алиса ласково касается облачка. — Как красиво! Я хочу записать сюда имена всех своих кукол, — смотрит на забитые игрушками полки.

— А ты уже умеешь?

— Конечно.

— Если хочешь, я тебе помогу…

Она смотрит на меня, будто бы оценивающе. Я вдруг смеюсь. Беззаботно и легко. Пожалуй, впервые за долгое время.

— Ты думаешь, можно ли мне доверять? — спрашиваю сквозь смех.

— Думаю, что можно, — отвечает Лисенок деловито и вручает мне блокнот. — Сначала я всех достану.

Инвентаризация проходит в режим аврала. После того как все куклы с полок переписаны, Алиса вспоминает, что есть еще коробка с игрушками.

Я поджимаю ноги под себя, откидываюсь на спинку дивана и периодически улыбаюсь, с какой важностью происходит это действо. Иногда в комнату заглядывает Тая, потом Ваня.

Когда все куклы и даже мягкие игрушки переписаны, а наше общение с Алисой становится чуть ли не дружеским, поправляю платье, подкрашиваю губы блеском и спускаюсь в шумную гостиную, которая с моим появлением затихает.

— Наигрались, девочки? — тепло интересуется Ваня с «мужского» дивана.

— Да, — я не знаю на кого смотреть. Слишком много людей и внимания.

— Соня, привет! — машет мне Мия и двигается к Тае. — Падай к нам.

— Привет всем! — говорю хрипло и приглаживаю волосы. — Спасибо…

— Что ты будешь пить из алкоголя, Сонь? — спрашивает брат, поднимаясь и направляясь к бару.

— Ничего… Я не пью алкоголь.

— Давно?

— С Нового года…

— Видимо, веселый был Новый год, — смеется Тая.

— Вы бы знали насколько…

Пересекаю комнату, ощущая, как мое лицо снова странно горит.

Этот жар распространяется и на тело: сначала скатывается по шее к груди, а затем поселяется в животе, где разрастается до объемов земного шара.

Настолько, что мне теперь не нужно видеть, кто именно сидит рядом с Мироном…

Я это чувствую.

Чувствую кожей…