Дома все выглядело так, словно ничего не произошло. Чай остыл, пирог остыл, ветер качал занавески открытого окна. Виновница предательства шла за мной мелкими виноватыми шагами и каждые полминуты пыталась начать разговор словами "Эви, ну послушай".

Ага, счас. Конечно. Я ее уже послушала, вот к чему все привело.

— Эви, — осторожно позвала мама уже в третий раз, когда я вошла в свою комнату и собиралась отдохнуть. — Доченька, я понимаю, что ты сейчас злишься, но, может быть, нам стоит спокойно обсудить… что именно нужно взять с собой. Ты же не поедешь с двумя сорочками.

Я медленно повернулась к ней, думая, что послышалось.

Мама замерла на пороге еще в дорожной мантии, с растрепавшимися волосами и виноватыми глазами.

— Мам, — сказала я донельзя спокойно. — Я никуда не еду, сказала ведь уже.

— Даже если договор…

— Нет.

— Но господин Миль сказал, что магия может начать подстраивать обстоятельства… А если они решат случиться ночью. Например… в спальне или, не дайте боги, в купальне.

— Мам, если ты продолжишь, то клянусь, я выйду из дома, лягу лицом в виноградник и буду ждать, пока земля меня примет обратно.

Она поморщилась, но продолжать не стала, хотя явно хотела сказать что-то еще и как-то убедить нерадивую дочь, что поцелуи с драконом лучше совершать на его территории. А потом замуж выскочить, да, мам? Внуков привезти на выходные.

— А где ты будешь спать, если договор действительно начнет таскать тебя к нему? — спросила осторожно мама так тихо, что я на секунду даже растерялась.

— В своей кровати, как и планировала.

— А если проснешься не в своей?..

Я прищурилась.

— Вернусь. В. Свою. Кровать.

Затем схватила первую попавшуюся под руку подушку и швырнула в кресло, потому что в маму швырять было нельзя, как бы не хотелось.

— Но целовался он, судя по твоему лицу, неплохо, — сказала предательница еще тише, а, увидев мой ошарашенный взгляд, попятилась к двери и вышла за нее.

Несколько секунд мама смотрела на меня так, будто очень хотела сказать еще тысячу неправильных, но по-матерински бесценных слов, однако решила ретироваться. Я осталась одна, лишь на запястье светилась алая тонкая печать.

— Даже не надейся, — сказала ей.

Печать промолчала. И это было самым умным, что она могла сделать.

* * *

К вечеру почти убедила себя, что все будет нормально, потому что ни-че-го не происходило ужасающего. Я умылась, переоделась в домашнее платье, заплела волосы в косу и пошла ужинать, твердо решив не пугаться договоров, символов и драконов.

На кухне меня ждал чемодан. Возле двери. Аккуратно закрытый, с моей лентой, завязанной на ручке. И выглядел, сволочь такая, будто всегда здесь стоял, никого не трогал и вообще был самым невинным предметом мебели в доме.

Мама, которая как раз наливала суп, тоже смотрела на чемодан, и было видно, что не она собрала его, пока дочь плескалась в ванне.

Я подошла, распахнула крышку и обнаружила внутри платья, белье, щетку для волос, запасные чулки и всякую другую женскую мелочь. Выдохнув медленно, закрыла, взяла за ручку и молча отнесла в комнату.

Когда вернулась на кухню, чемодан уже стоял возле двери.

— Может быть, это знак? — осторожно заметила мама, ставя на стол тарелки с щавелевым супом.

— Это не знак, а шантаж, и я не поведусь на подобное.

Я снова отнесла чемодан в комнату и на этот раз заперла его в шкафу. Вернувшись, только зачерпнула суп, как в коридоре что-то громко бухнуло. Мы с мамой одновременно повернули головы.

Чемодан лежал у входной двери на боку, а из кармана пропал ключ.

— Ну, — сказала мама после долгой паузы. — Зато теперь мы точно знаем, что договор умеет открывать шкафы.

Не успела ответить, даже придумать, что именно, потому что чемодан вдруг дернулся и медленно повернулся ручкой к выходу.

— Вот теперь ты меня разозлил, — сказала я сквозь зубы.

Чемодан, к его чести, меня не испугался.

* * *

Ночью я спала плохо, потому что боялась, что чемодан просто начнет скрестись в дверь, затем засунет меня внутрь и унесет в дракону. А когда задремала, проснулась от того, что печать на запястье время от времени становилась теплой, будто напоминала о своем существовании.

К утру силы меня покинули, и я провалилась в тревожные сновидения, где все время пыталась от чего-то убежать. И проснулась от того, что на лицо мне упало что-то темное и мягкое.

Я дернулась, села на кровати, схватила это "что-то" обеими руками и несколько секунд просто смотрела, пытаясь проморгаться. Черная мужская рубашка из тонкой дорогой ткани, пахнущая вином и чем-то холодным, терпким… до ужаса знакомым после вчерашнего поцелуя.

Потом я завизжала. Поверьте, не очень громко и весьма достойно, ровно настолько, как полагается юным леди, когда они просыпаются с мужскими вещами в постели.

Дверь распахнулась так резко, что стукнула о стену, и мама влетела в комнату с растрепанными волосами.

— Что случилось?!

Я молча подняла рубашку, едва не трясясь уже не от испуга, а злости. Не было сомнений в том, кому она принадлежала.

— Оу, — сказала мама наконец.

Она подошла ближе, осторожно потрогала край рукава и вдруг с совершенно неподобающим моменту уважением протянула:

— Ткань хорошая, я же говорила, что у него есть деньги.

— Мама!

Я отбросила рубашку на стул так, будто она могла укусить. И нет, проблема была не в том, что я слишком хорошо помнила руки ее владельца, голос и темные глаза с алым кольцом вокруг зрачка.

На прикроватном столике вдруг вспыхнуло алое сияние. Там, где еще секунду назад лежала только моя книга и чашка с водой, теперь появился маленький сложенный лист бумаги с гербом дома Валльгардов.

"Госпожа Астерен.

Если черная рубашка находится у вас, прошу вернуть ее при переезде. Также сообщаю, что сегодня утром в моем кабинете появился ваш чемодан.

Жду до полудня.

Рейнар Валльгард."

Я закрыла лицо ладонями, что-то пробормотав про наглых драконов, лордов и прочих драконьего рода, которым засунула бы их крылья... Внизу, у входной двери, что-то снова глухо бухнуло.

Кажется, договор только начинал развлекаться.