Рейнар

На самом деле, я ненавидел древнее договорное право почти так же сильно, как госпожа Астерен. Но был один нюанс.

Разница заключалась в том, что она ненавидела его громко, с искренним негодованием и угрозами. Я же… я ненавидел молча и по другим причинам.

Сидя в своем кабинете, проверяя бумаги по винодельне, делая пометки на полях старых долговых книг и не позволяя себе смотреть на часы.

Серебряные, старые, с драконьей головой вместо стрелки, все время до появления Эвелин они показывали время совершенно нормально и ничем меня не раздражали. Но стоило в моей жизни появиться женщине, которую древний договор требовал целовать по расписанию...

Тик.

Не думай о ней.

Так.

Не вспоминай, как она смотрела на виноградники на закате.

Тик.

Не вспоминай, как ее губы дрогнули, когда я сказал, что кто-то охотится за землей.

Так.

Не вспоминай, как она пахнет.

Я закрыл книгу долгов и выдохнул очень медленно и аккуратно, хотя безумно хотелось сломать переплет. Печать на запястье нагрелась ровно за минуту до назначенного времени, напоминая, что договор ждет.

Весь этот нелепый древний механизм с печатями ждет, когда я снова подойду к Эвелине Астерен достаточно близко, чтобы разрушить остатки самообладания. А вот и она.

— Войдите, — сказал я на стук в дверь.

Госпожа Астерен вошла в кабинет так, будто пришла на казнь, но заранее решила, что палача переживет, а потом еще и жалобу напишет. Она была одета в темно-синее платье, волосы кое-как собрала, но… Разумеется, именно это “кое-как” делало их особенно прекрасными. Одна прядь лежала на шее, почти касаясь декольте, и мне пришлось перевести взгляд на лицо Эвелин, потому что я слишком хорошо знал, где заканчивается выдержка.

— Девять вечера, — сказала она. — Я пришла на унижение по расписанию.

— Добрый вечер, госпожа Астерен.

Она остановилась посреди кабинета, скрестила руки на груди и посмотрела на меня так, будто это я придумал древнее драконье право в свободное от дел время.

— Давайте быстро, — сказала она. — Десять секунд, печати погасли, мы разошлись. Все.

— Согласен.

Не согласен. Ни в одном месте собственной глупой драконьей природы не согласен.

Но вслух я, конечно, этого не сказал, потому что если бы сказал правду… Что десять секунд с ее губами давно стали самым опасным временем суток. Что я жду этого хуже шестнадцатилетнего мальчишки и боюсь одновременно. Что чем сильнее держу лицо, тем отчетливее понимаю, насколько тонкой стала грань.

Она бы окончательно решила, что перед ней не временный хранитель, а безумец, возможно, опасный.

Я поднялся и подошел ближе, спрятав руки в карманы брюк. Если бы она только знала, как тяжело было тогда удержаться, в ее спальне. О, в меня бы полетела не только подушка.

— Тогда стойте спокойно, — сказала она.

— Что?..

— Сегодня я вас целую, чтобы вы не распускали руки.

Она подошла так быстро и смело, что я даже растерялся. И нет, от того, что она проявляет инициативу, легче не стало. Напротив, пришлось изо всех сил впиться ногтями в ладони.

Слишком близко. Не двигаться. Не. Двигаться, дракон.

И я не двигался, только смотрел, как она поднимается на носки, как ее пальцы на секунду сжимаются в кулаки, как она сердито хмурится перед самым поцелуем.

Ее губы коснулись моих буквально на секунду, и печать на запястье вспыхнула, обжигая. Мы оба дернулись от неожиданности.

— Ай! Да что тебе не так? — затрясла Эви рукой.

Я тоже ощутил резкий жар под кожей, но удержался от того, чтобы поморщиться. Алые линии стали ярче, будто договор не просто не принял подтверждение, а оскорбился качеством исполнения.

— Полагаю, это отказ.

— Отказ?! Он что, еще и оценивает?

Печать на ее запястье вспыхнула снова, и Эвелина уставилась на нее.

— Ты серьезно? Тебе что не понравилось? Чисто технически губы соприкоснулись! Кто придумал эти десять секунд?

— Возможно, договор требует большего…

— Пусть женится на поверенном Миле и требует у него!

Я вздохнул. На лице Эвелин было сразу смущение, стыд за смелость, злость на печать и усталость от всего этого бардака. Но когда Совет расторгнет договор — а скорее всего, так и будет… У меня отнимут эти десять секунд в девять вечера.

Подошел к письменному столу, достал лист с гербом, перо и маленькую серебряную пластину для срочных магических сообщений.

“Господин Миль. Ежедневное подтверждение выполнено в назначенное время. Печати не погасли, договор не принял поцелуй. Причина?”

Эвелина подошла ближе и заглянула через мое плечо.

— Напишите еще: “договор ведет себя как избалованный аристократ”.

Я же просто ощущал, как она стоит совсем рядом, практически вплотную. Как назло, эта невозможная женщина подалась вперед, опираясь о стол ладонью, и ее грудь коснулась моей спины.

По телу пробежало электрическим разрядом, и я с трудом дописал совсем не то, что Эвелин предлагала.

“Прошу срочно разъяснить критерии.”

— Скучно, — сказала она и все-таки отошла.

Я бросил письмо на пластину, серебро вспыхнуло синим огнем, бумага исчезла в тонкой полосе света, и в кабинете стало тихо. Указал на кресло у камина.

— Сядьте пока. Ответ Миля может занять несколько минут.

— Я не собираюсь устраиваться у вас в кабинете.

— Тогда стойте, если угодно, но лучше подальше от меня.

— Вы всегда такой гостеприимный? — тут же вспыхнула она, скрещивая руки на груди, но делая еще пару шагов назад, слава всем богам.

— Только с женщинами, которые приходят ко мне обвинять древнее право.

— То есть опыта у вас почти нет.

— До вас моя жизнь была значительно беднее.

И это правда. Эвелина все-таки медленно села в кресло, а я остался у стола. Так было безопаснее. Между нами стояли два кресла и вся моя способность не делать глупостей.

— Вы сегодня весь день занимались винодельней? — спросила она вдруг. — Я могу чем-то помочь?

— Да, я составил список, обсудим за завтраком, если вы не против.

Надеялся, что не против. Но за эти несколько суток я понял, что опасность не всегда приходит с огнем, когтями и вражеским гербом. Иногда она сидит в кресле напротив, рыжая, упрямая, на которую ты вообще никаких прав не имеешь.

Серебряная пластина на столе вспыхнула, бумага развернулась и легла передо мной. Эвелина тут же вскочила и подошла снова. Боги, зачем…

— Что пишет этот пособник магического разврата?

Я взял лист, сначала прочитал сам, а затем молча протянул девушке. Она выхватила его, пробежала глазами и побледнела от возмущения.

– “Подтверждение связи должно быть достаточно убедительным”? — прочитала она вслух. — Достаточно убедительным?! Это что вообще значит?

— Полагаю, сухой поцелуй договор не засчитал.

Печати снова нагрелись, потому что время ушло за девять вечера на целых пятнадцать минут. Эвелина сжала письмо в кулаке.

— Нет, ну замечательно. Просто прекрасно. Теперь древнее драконье право решило, что я плохо целуюсь.

— Я уверен, дело не в этом.

Она резко посмотрела на меня, затем прищурилась и сделала шаг вперед, зажимая меня между собой и столом.

— А вы откуда знаете?

— Я…

Впервые за долгое время не сразу нашел ответ, потому что неправильных было много.

Потому что я помнил каждый ее поцелуй. Первый — злой, вынужденный, как вцепилась мой камзол. Второй — в спальне, где она дрожала от ярости и смущения, а я думал только о том, как не испугать ее, не взять больше, чем она готова отдать.

Потому что, если бы сказал ей правду о том, как хочу ее, она бы отступила на шаг, еще на один, затем посмотрела бы так, как смотрят на опасного зверя. И исчезла.

— Потому что дело в магии, — сказал я наконец, а она то ли поверила, то ли не захотела продолжать, но отступила. — И нам нужно закончить процедуру.

Она бросила письмо на стол и сделала несколько шагов по кабинету. Печать светилась у нее на запястье, а я стоял неподвижно и думал, что самообладание, оказывается, не железное. Скорее, оно тонкое стеклышко. Красивое, но совершенно непригодное для того, чтобы по нему ходила Эвелина Астерен и рассуждала о поцелуях.

— Значит, слушайте сюда, лорд Валльгард, — сказала она, резко повернувшись ко мне. — Хватит меня хватать, притягивать, разворачивать за подбородок. Руки держите при себе.

Черт побери. Но я молча принял удар и кивнул.

— Тогда… тогда я все-таки сама.

— Что именно? Будете меня трогать?

— Поцелую, — она вспыхнула до кончиков ушей, но упрямо вскинула подбородок. — Раз договору нужна убедительность, я сама могу его убедить.

Она шагнула ко мне.

Потом еще один шаг…

Остановилась. Снова шагнула.

А я даже руки убрал за спину, потому что так хотя бы мог сделать вид, что контролирую происходящее, хотя внутри давно стоял на краю обрыва. Эвелина поднялась на носки, нахмурилась и быстро чмокнула меня в губы. До невозможности мило, но совершенно бессмысленно. Потому что печать на ее запястье вспыхнула, издала тихий, почти издевательский щелчок и тут же снова нагрелась.

Мне же хотелось положить ладонь ей на талию, притянуть ближе и поцеловать так, чтобы древний договор наконец заткнулся. А потом не отпускать… Совершенно не отпускать, напротив, усадить на этот стол и…

Очень разумное желание для человека, который пытается убедить женщину, что он безопасен.

— Эвелина, — сказал я тихо. — Если вы скажете нет, я отойду.

Она смотрела на меня несколько долгих секунд, потом выдохнула и отвернула лицо, сдаваясь.

— Только без вашего этого… хватания.

Тогда я коснулся осторожно ее талии, Эвелина напряглась на миг, но осталась на месте, только пальцы ее легли мне на грудь поверх камзола, как предупреждение. Или как разрешение.

Я наклонился и поцеловал ее сам. Медленно, сначала просто соприкоснувшись губами, сминая их в сдержимаемой жажде. Пальцы Эвелин сильнее сжали мой камзол, она сердито выдохнула, но все-таки ответила, позволяя углубить поцелуй.

Печати на наших запястьях вспыхнули одновременно, внутри разлилось тепло, и я едва не потерял ту самую грань, за которой уже не смогу остановиться.

Десять секунд давно прошли, и мы оба это знали. Но первой отстранилась не она — я заставил себя разорвать поцелуй, потому что еще немного, и договор стал бы не самой большой нашей проблемой.

Печати погасли.

Эвелина стояла близко, слишком близко, с чуть припухшими губами, сбившимся дыханием, все еще сжимая камзол. Потом медленно опустила взгляд на собственные руки и тут же отпустила меня, будто обожглась.

— Процедура выполнена, — сказала она хрипловато. — Достаточно убедительно.

Дверь закрылась за ней через секунду, Эвелин буквально сбежала. Я сел обратно за стол и пытался убедить себя, что завтра в девять вечера снова будет всего лишь процедура.