Ледяная пещера. Вторые сутки. 11:47 утра.

Алехандро с трудом разжал закоченевшие пальцы и достал диктофон. Пластиковый корпус был ледяным на ощупь, покрытый тонкой изморозью, которая тут же начала таять от тепла его ладони. Он повернул устройство в руках, ощущая каждую царапину на его поверхности – подарок дочери, купленный в маленьком магазинчике возле их дома в Бильбао. Красный индикатор записи замигал, словно слабый пульс в этом ледяном склепе.

"Сорок два часа…" – его голос прозвучал хрипло, слова превращались в белые облачка пара. "Температура…" Он поднял термометр, прикрепленный к внутренней стороне куртки. Ртутный столбик застыл на отметке минус восемнадцать. "Эйвинд вчера вправил себе плечо. Теперь оно опухшее, но он утверждает, что боль терпимая."

Луч фонаря, дрожащий в его дрожащей руке, пополз по стенам пещеры, выхватывая из темноты причудливые ледяные образования. Сверкающие сталактиты, похожие на хрустальные люстры, свисали с потолка, подрагивая при каждом порыве ветра снаружи. Где-то капала вода, ее звук эхом разносился по ледяному тоннелю.

Алехандро направил свет на Эйвинда. Норвежец сидел, сгорбившись, обхватив колени одной рукой – вторая, поврежденная, была прижата к груди. Его светлые ресницы покрылись инеем, делая взгляд призрачно-белым. На щеках проступали красные пятна – первые признаки обморожения.

"Ты должен… записать это," – прошептал Эйвинд. Его голос звучал глухо, будто доносился издалека.

"Что именно?" Алехандро поправил диктофон, стараясь уловить каждое слово.

"Почему мы здесь. Настоящую причину." Эйвинд медленно поднял голову, и в его глазах Алехандро увидел нечто, заставившее его сердце сжаться.

В пещере воцарилась тишина, настолько глубокая, что слышалось только их дыхание и редкие потрескивания льда. Даже вечный горный ветер на мгновение затих, будто прислушиваясь.

"Ты же знаешь," – Алехандро провел языком по потрескавшимся губам, ощущая вкус крови. "Мы искали…"

"Не ври. Ни себе, ни диктофону." Эйвинд резко выдохнул, и пар от его дыхания заклубился в холодном воздухе. "Мы могли пойти любым маршрутом. Любым. Но выбрали именно этот. Северный склон. Самый опасный. Почему?"

Алехандро опустил глаза. В памяти всплыли последние дни перед восхождением: бессонные ночи, когда он сидел на кухне и смотрел на фотографии Хавьера; разговоры с Кармен, которые все чаще заканчивались молчанием; лицо Луисы, когда она спрашивала, вернется ли он к ее дню рождения…

Эйвинд поднялся с трудом, опираясь на ледяную стену. Его голос окреп: "Мы бежали. Ты – от своей жизни в Бильбао. От того, что больше не мог смотреть в глаза жене, зная, что ты живешь только потому, что Хавьер сорвался первым. Я…" Он сделал паузу, "я бежал от пустой квартиры в Осло. От писем отца, которые перестал открывать. От фотографий брата, которые не могу выбросить."

Снаружи снова завыл ветер. Ледяные стены ответили ему скрипом, будто старая корабль в шторм. Капли воды, падающие с потолка, замерзали в воздухе, превращаясь в крошечные кристаллы, которые сверкали в свете фонаря, как алмазная пыль.

Алехандро сжал диктофон так сильно, что пальцы заболели. "Ты записал это?" – спросил Эйвинд, не сводя с него глаз.

"Да," – ответил Алехандро. Его голос дрогнул.

"Хорошо." Эйвинд медленно опустился на снег, держась за больное плечо. "Знаешь, что самое странное?" Он вдруг улыбнулся, и в этой улыбке было что-то невероятно грустное. "Я не жалею. Даже сейчас. Даже зная, чем это может закончиться."

Алехандро посмотрел на диктофон. Красная лампочка записи мерцала в темноте, как единственный огонек во всей этой ледяной пустыне. Он глубоко вдохнул, ощущая, как холодный воздух обжигает легкие.

"Я тоже," – сказал он. И это была чистая правда. Потому что здесь, в этой ледяной ловушке, впервые за долгие годы он чувствовал себя по-настоящему живым. Живым и свободным от всего, что оставил там, внизу.

Снег под ногами слегка дрогнул – где-то далеко, в глубинах ледника, сдвинулись пласты льда. Но сейчас это было неважно. Важно было только то, что они наконец-то сказали вслух то, что так долго молчали.

Вторые сутки. 03:17 ночи

Ледяной пол пещеры выедал тепло сквозь три слоя одежды, превращая каждый час в бесконечную пытку холодом. Алехандро прижал колени к груди, чувствуя, как лед проникает сквозь термобелье, флисовый слой и пуховую куртку. Его дыхание оседало на ресницах ледяными кристаллами, которые приходилось постоянно счищать пальцами, чтобы не ослепнуть. Где-то в темноте капала вода – медленные, размеренные капли, словно часы отсчитывали их последние минуты.

– Эйвинд?

Тишина была настолько плотной, что собственный голос казался чужим.

– Эйвинд, черт возьми, ответь!

Из темноты донесся слабый шорох. Норвежец пошевелился, его спальник заскрипел по ледяному полу.

– Я не спал. Просто… думал.

Его голос звучал неестественно хрипло, будто проходил сквозь слой колотого льда.

Алехандро с трудом разжал закоченевшие пальцы и достал диктофон. Красный огонек замигал, как крошечный маяк в этой ледяной пустыне. Металлический корпус был настолько холодным, что к нему больно было прикасаться голой кожей.

– Сорок часов под снегом, – прошептал он в устройство. – Температура падает. Эйвинд… – он перевел фонарь на напарника, — у него опухоль на плече увеличивается.

Луч света выхватил из темноты лицо Эйвинда – впалые щеки, синие губы, ресницы, покрытые инеем. Но страшнее всего были глаза – два темных озера, в которых плавала какая-то новая, чужая решимость.

– Зачем ты это записываешь? – Эйвинд внезапно заговорил, не отрывая взгляда от ледяного потолка. – Для спасателей? Для истории? Или… – он медленно перевел взгляд на Алехандро, – для нее?

Алехандро почувствовал, как что-то холодное сжало ему горло. Не мороз – что-то другое.

– Для Луисы. На случай если…

– Врешь, – Эйвинд резко вдохнул, и пар от его дыхания заклубился в свете фонаря. – Ты записываешь для себя. Чтобы наконец услышать правду.

Тишина между ними стала такой плотной, что даже вечный треск льда на мгновение стих.

– Хорошо, – Алехандро сжал диктофон так, что пластик затрещал. – Давай поговорим о правде.

Он повернулся к Эйвинду, и вдруг понял – здесь, в этой ледяной могиле, они больше не альпинисты, не мужчины, не люди с именами и прошлым. Они просто два куска плоти, затерянные во тьме, с одинаковым страхом в глазах.

– Почему ты действительно позвал меня? Не как гида. Как человека.

Эйвинд засмеялся. Звук был страшный, будто ломающийся лед.

– Потому что ты единственный, кто знал его. По-настоящему.

"Его". Магнуса. Брата. Того, кто остался в горах пять лет назад.

Алехандро закрыл глаза, и перед ним всплыл образ – высокий светловолосый парень с вечной улыбкой. Магнус всегда смеялся громче всех в хижине, всегда делился последним шоколадом.

– Он говорил о тебе, – прошептал Алехандро. – В тот день. Перед…

– Перед тем как сорваться. Да, – Эйвинд закрыл глаза. – Он звонил мне. За час до падения. Просил прощения.

Алехандро почувствовал, как что-то горячее катится по щеке. Слеза? Она тут же замерзла, оставив на коже ледяную дорожку.

– За что?

– За то, что украл у меня жизнь, – голос Эйвинда раскололся. – Я должен был быть там. В тот день. Но заболел. И он пошел вместо меня.

Снаружи завыл ветер. Но теперь это был не просто звук – это был крик. Крик всех, кто остался в горах. Крик Хавьера. Крик Магнуса.

– А ты? – Эйвинд внезапно схватил его за руку. Его пальцы, несмотря на перчатки, жгли кожу. – Почему ты каждый год возвращаешься на этот чертов склон?

Алехандро посмотрел в темноту. И увидел не лед, а кухню в Бильбао. Увидел, как Хавьер смеется, наливая ему вина. Как хлопает по плечу. Как говорит: "Завтра пойдем по легкому маршруту, старик".

– Потому что я знал, – прошептал он. – Я видел трещину. За день до… Но не сказал.

Тишина между ними стала такой густой, что ее можно было резать.

– Почему?

Алехандро глубоко вдохнул. Воздух обжег легкие.

– Потому что он был лучше меня. Во всем. – Он впервые за сорок часов распрямил плечи. – Лучшим гидом. Лучшим мужем. Лучшим отцом. И я хотел… хотя бы один раз… быть первым.

Эйвинд медленно кивнул. Потом неожиданно рассмеялся. По-настоящему.

– Боже, какие же мы идиоты.

Алехандро тоже засмеялся. И вдруг понял – они не плачут. Они смеются. Смеются над всей этой нелепостью. Над тем, что годами носили в себе эти тайны. Над тем, что потребовалась ледяная могила, чтобы наконец сказать их вслух.

– Знаешь что? – Эйвинд вытер лицо рукавом. – Если мы выберемся…

– Когда, – поправил Алехандро.

– Когда мы выберемся… – Эйвинд улыбнулся, и в этой улыбке было что-то детское, – я куплю тебе самое дорогое вино в Осло. И мы выпьем. За них.

– А я отведу тебя к тому дурацкому памятнику троллям. Который ты ненавидишь, – Алехандро почувствовал, как в груди что-то разжимается.

Они снова замолчали. Но теперь тишина была другой. Не враждебной. Почти… мирной.

Алехандро посмотрел на диктофон. Красная лампочка все еще мигала. Где-то там, в другом мире, эти слова, может быть, услышит Луиса. И поймет.

Поймет, что ее отец – не герой. Просто человек. Со всеми его страхами, ошибками и…

– Эйвинд?

– М?

– Спасибо.

Норвежец ничего не ответил. Но в темноте его рука нащупала плечо Алехандро и сжала его. Ненадолго. Ровно настолько, чтобы сказать без слов:

"Я тоже".

Снаружи ветер стих. Ненадолго. До рассвета.