Алехандро проснулся от резкого скрипа половиц, раздавшегося где-то внизу. Этот звук, похожий на стон уставшего корабля, разорвал тонкую пелену его сна. Он открыл глаза и увидел, как сквозь заиндевевшее окошко пробиваются первые лучи рассвета, рисуя на почерневших деревянных стенах причудливые световые узоры, напоминающие морозные узоры на стекле. В воздухе висела странная смесь запахов – едкий дым от печки, кисловатый дух десятков немытых тел, сладковатый аромат сосновой смолы, выделяющейся из старых балок, и что-то ещё – возможно, запах мокрой собачьей шерсти от сохнущих у печки носков.

Он медленно приподнялся на локте, и деревянные нары жалобно заскрипели под ним, словно протестуя против раннего пробуждения. Внизу, у печки, копошилась фигура в выцветшей красной куртке – японец лет сорока с лицом, напоминающим старинную гравюру. Его движения были точны и выверены: сначала он аккуратно разложил на скамье ледоруб, потом принялся проверять карабины, каждый раз прищуриваясь и поднося их к самым глазам, будто пытаясь разглядеть невидимые трещины. Его короткая чёрная бородка, подстриженная с почти военной точностью, шевелилась, когда он что-то бормотал себе под нос.

"Доброе утро, сеньор", – прошептал Алехандро, стараясь не разбудить других спящих. Его голос звучал хрипло после ночи, проведённой в сухом горном воздухе.

Японец лишь кивнул в ответ, не прерывая своего ритуала проверки снаряжения. Его пальцы, короткие и крепкие, с обкусанными ногтями, двигались с удивительной ловкостью, перебирая верёвку сантиметр за сантиметром, будто монах, читающий священный свиток.

Алехандро спустил ноги с нар, и холодные доски мгновенно пробудили его окончательно. Он потянулся, ощущая, как хрустят позвонки после ночи на жёстком ложе. Из кармана куртки, висевшей на гвозде, он достал смятую пачку чая – последний подарок Кармен перед отъездом. Аромат мяты и бергамота напомнил ему о доме, о тёплой кухне, о смехе Луисы…

Кухня хижины встретила его настоящей симфонией запахов и звуков. Где-то шипел жир на сковороде, пахнущий подгорающим беконом. В углу булькал кофейник, распространяя горьковатый аромат свежесваренного кофе. Кто-то резал лук – едкий запах щипал глаза. А под всем этим – устойчивый фоновый аромат пота, влажной шерсти и металла.

За столом, покрытым клеёнкой в мелкий синий цветочек, сидели трое итальянцев. Они громко спорили, размахивая руками, и брызги кофе летели во все стороны. Один из них, коренастый брюнет с шрамом, пересекающим левую щёку от виска до подбородка, размахивал куском хлеба, на котором таяло сливочное масло, оставляя жирные пятна на рукаве его потёртой фланелевой рубахи.

"Buongiorno, español!" – крикнул он, заметив Алехандро, и его голос, хриплый от утреннего кашля курильщика, заполнил всё пространство крохотной кухни.

Алехандро кивнул в ответ, протискиваясь к печке, где в чугунном котле булькала овсянка. Хозяин приюта, тот самый коренастый мужчина с руками, покрытыми шрамами и пятнами от старых обморожений, помешивал кашу деревянной ложкой, на которой были вырезаны инициалы "P.L." и дата "1987".

"Для вас, испанец", – буркнул он, наливая густую золотистую массу в жестяную миску с несколькими вмятинами по краям. Каша пахла неожиданно домашне – корицей, мёдом и чем-то ещё, что напомнило Алехандро детство и большие семейные завтраки в доме бабушки.

Он присел на свободный чурбак у стены, ощущая, как неровная поверхность дерева давит на бёдра даже через толстую ткань штанов. В хижине по одному просыпались другие альпинисты. Две девушки-немки, заплетавшие друг другу тугие косы. Пожилой француз, методично натиравший ботинки специальной мазью с резким химическим запахом. Группа молодых американцев, громко обсуждавших маршрут на ломаном французском.

Эйвинд появился последним. Его светлые волосы были взъерошены, а на щеке остался красный след от складок на спальнике. Он молча взял миску с кашей и встал у окна, наблюдая, как первые лучи солнца золотили вершины. Свет падал на его лицо, подчёркивая глубокие морщины вокруг глаз – следствие долгих часов, проведённых вглядываясь в ослепительно белые снега.

"Сегодня хороший день для восхождения", – заметил один из итальянцев, вытирая рот тыльной стороной ладони, оставляя на щеке жирный след от сливочного масла.

"Или для смерти", – неожиданно вставил японец, не поднимая глаз от проверки страховочной системы. Его голос звучал неестественно тихо после громогласных итальянцев, но каждое слово было отчётливо слышно.

В хижине на мгновение воцарилась тишина. Даже вечно болтающие американцы замолчали. Только треск дров в печке и свист ветра за стенами нарушали эту внезапную тишину.

Алехандро посмотрел в окно. Горы, освещённые утренним солнцем, казались невероятно близкими, будто можно было дотянуться рукой и коснуться этих заснеженных вершин. Снег на склонах переливался розовым и золотым, а внизу, в долинах, ещё лежали синие, почти фиолетовые тени. Это была красота, от которой перехватывало дыхание – дикая, первозданная, равнодушная к человеческой суете.

"Мы выходим через час", – сказал Эйвинд, ставя пустую миску на стол с глухим стуком. Его голос звучал тихо, но каким-то образом все его услышали.

Алехандро кивнул, доедая последнюю ложку каши, которая за это время успела покрыться тонкой плёнкой. В груди что-то ёкнуло – предчувствие? Страх? Или просто холодный воздух, проникший в лёгкие при глубоком вдохе?

Он посмотрел на свои руки – пальцы, покрытые мелкими шрамами от верёвок и обморожений, уже начинали неметь от утреннего холода. Сегодня им предстояло проверить, что скрывает северный склон. И вернутся ли они обратно… В углу хижины, на стене, он заметил новую надпись, сделанную углём: "Удачи тем, кто идёт на север. Вам она понадобится".