Трагедия 1934 года на Нанга-Парбат поразила Германию. Мужчины едва сдерживали слезы, а женщины, затаив дыхание, читали о катастрофе в утренних газетах. В Мюнхене городские власти собрались под флагом, чтобы почтить память погибших, а редакторы газет и радиоведущие в своих материалах объявили оставшихся навсегда на горе альпинистов мучениками. Не имело значения, что большинство восходителей были противниками Гитлера. В нижних лагерях альпинисты даже носили шапки с эмблемами своих клубов, а не с символом рейха, отдавая предпочтение горам, а не новой власти. Соответствующие снимки в газетах и журналах, разумеется, не публиковались, потому что пропаганда раскручивала идею национальной жертвы. «Свершения этих героев были во славу Германии», – говорилось в одной из редакционных статей. Германия была превыше всего. И никто не сомневался, что немецкие альпинисты вернутся на Нанга-Парбат, чтобы покорить вершину и почтить память павших товарищей.
Единственные вопросы – кто это сделает и как.
По возвращении из Индии Эрвин Шнайдер, один из двух австрийских альпинистов, подобравшихся ближе всего к вершине, задумался о том, чтобы возглавить новую экспедицию на Нанга-Парбат. Еще одной кандидатурой стал Герман Херлин, легендарный тридцатиоднолетний альпинист из Вюртемберга. В 1930 году, будучи участником международной экспедиции в Гималаи, Херлин побил десятилетний рекорд высоты, взойдя на семитысячник Джонгсонг (Джонсанг Ри) на границе Тибета, Непала и Сиккима. Два года спустя он совершил первое восхождение на высочайшую вершину Перу – Уаскаран. И хотя только Шнайдер выражал заинтересованность в руководстве новой экспедицией, у обоих восходителей были хорошие связи внутри Альпийского клуба – объединенной организации немецких и австрийских альпинистов, насчитывающей 250 тысяч членов.
Но у Пауля Бауэра были другие планы. Он тоже хотел, чтобы немцы добились успеха на Нанга-Парбат. Не менее важен для покорения горы был лидерский подход, который Бауэр выработал в Альпах, на Кавказе и в Гималаях, однако он не стал продвигать свою кандидатуру на пост руководителя следующей экспедиции. Учитывая, сколько врагов Бауэр нажил в Альпийском союзе, такая затея была обречена на провал. Вместо этого он решил взять под контроль весь немецкий альпинизм.
В декабре 1934 года Бауэр начал писать дрезденскому аристократу и ярому нацисту Гансу фон Чаммеру унд Остену, которого Гитлер назначил рейхсспортфюрером, возложив на него ответственность за всю спортивную деятельность в Германии. В письмах Бауэр прежде всего стремился свести на нет конкуренцию. Он напомнил рейхсспортфюреру о «дезертирстве» Шнайдера и Ашенбреннера, сопровождавших носильщиков на Нанга-Парбат: «Очень опасно, когда люди, столь сомнительно ведущие себя на горе, чествуются как герои. Они продемонстрировали дурной пример, такие поступки могут развратить молодое поколение альпинистов. Я не могу нести за это ответственность». Далее Бауэр довольно легко смог очернить Херлина, обратившись к теме антисемитизма. Херлин участвовал в международной гималайской экспедиции Диренфурта, руководитель которой – «отпрыск еврея», согласно нацистской расовой классификации, являлся наполовину евреем.
Кроме того, Бауэр «правильно» подавал себя. Он вступил нацистскую партию лишь в 1933 году, но позиционировал себя как человека, на протяжении многих лет искренне верившего и в Гитлера, и в национал-социализм. Здесь ему помогло безупречное военное прошлое. «Должен напомнить, я старый солдат, – писал Бауэр Чаммеру унд Остену. – Даже будучи членом Академического альпинистского клуба Мюнхенского университета, я последовательно придерживался национал-социалистического курса».
Расчет оказался верным. Через полтора года созванный рейхсспортфюрером суд признал Шнайдера виновным в совершении порочащего честь поступка[24], а Херлина фактически отстранили от дел. Бауэр уверенно шел к установлению своей власти над альпинизмом в Третьем рейхе. Он хорошо понял суть режима и нашел способ влиять на происходящее. Если в старой Германии властные полномочия делили между собой различные группы и институты – церковь, пресса, бизнес, чиновники, то теперь дело обстояло иначе. В гитлеровской Германии решающее значение имели связи внутри нацистской партии, лишь ее функционеры могли влиять на ход событий. И Пауль Бауэр стал фактически главным по альпинизму. Евреям отныне не будет позволено участвовать в каких бы то ни было альпинистских мероприятиях, а независимые альпклубы быстро перейдут под контроль Бауэра. И вскоре уже любые альпинистские экспедиции за пределами Германии будет санкционировать только лично он. Бауэр давно завидовал британцам и был обеспокоен их недавними достижениями на Нанда-Деви, опасаясь, что старые недруги вот-вот добьются успехов. Он собирался ответить им такими же, если не более впечатляющими, победами.
Первым пунктом в планах, конечно, стояла Нанга-Парбат.
Но возникла загвоздка: к середине 1930-х альпинизм в больших горах перестал быть прерогативой британцев. Немцы и швейцарцы к тому времени уже отправили хорошо организованные экспедиции в Гималаи, американцы тоже жаждали оставить свой след в больших горах. Еще в 1909 году итальянский аристократ герцог Абруцци предпринял первую серьезную попытку восхождения на К2. Теперь же экспедиции на Эверест, Канченджангу, Нанга-Парбат, Камет и Нанда-Деви все больше привлекали внимание мировой прессы, и другие страны стремились попасть в Гималаи и Каракорум. Таким образом, высотный альпинизм перестал быть вещью в себе, он становился частью мировой политики.
В 1933 году советский альпинист Евгений Абалаков взошел на высочайшую вершину СССР – семитысячный пик Сталина (впоследствии пик Коммунизма, ныне пик Исмаила Самани). Год спустя итальянский профессор предпринял две неудачные попытки восхождения в Каракоруме. Летом 1936 года японцы внесли свой вклад: экспедиция Университета Токио совершила первое восхождение на пик Нанда-Кот высотой 6861 метр, находящийся к юго-востоку от Нанда-Деви. Это, конечно, не восьмитысячник, тем не менее молодые японские восходители впервые попробовали себя на прочность в Гималаях.
Затем настал черед французов. К весне 1934 года альпинисты этой страны собрались не только предпринять первую в стране полномасштабную экспедицию в Гималаи, но и взойти на одну из высочайших гор планеты. Это был не просто стук в дверь гималайского альпинизма, а заявка на то, чтобы снести ее. Франция нацелилась на Хидден-Пик в самом сердце Каракорума. Широкая треугольная вершина этого восьмитысячника, по мнению французских восходителей, имела «неплохие шансы на успех».
Время проведения экспедиции оказалось камнем преткновения. Британцы отклонили просьбу французов о разрешении на 1935 год, аргументировав отказ беспокойством и проблемами с продовольствием у жителей местных деревень. Разрешение выдали на 1936 год. Это означало, что немецкая экспедиция на Нанга-Парбат состоится лишь в 1937 году. Так что и Франция – родина многих величайших альпинистов Европы – собиралась попробовать свои силы в высочайших горах, и в Великобритании ожидания тоже были высоки.
Организация французской экспедиции, однако, оказалась дилетантской. Ни один участник не бывал в Индии.
Организаторы закупили восемь тонн припасов, включая семьдесят две бутылки шампанского, девяносто шесть бутылок «Куантро», «Дюбонне», «Медок» и других аперитивов, а также огромные запасы фуа-гра. Для подхода к горе экспедиция пользовалась услугами целой армии носильщиков – были привлечены почти семьсот человек, не считая тридцати шести высотных носильщиков – шерпов, нанятых в Дарджилинге через английский Гималайский клуб.
Базовый лагерь альпинисты установили в конце мая, и в течение трех с половиной недель экспедиция работала на горе, осторожно продвигаясь к вершине по разрушенной скальной породе и коварным снежно-ледовым участкам. Но в какой-то момент все закончилось.
22 июня, на три недели раньше срока, пришел муссон. Десять суток подряд верхние лагеря заваливало снегом, а французы и шерпы оказались заперты в палатках. Продолжать восхождение стало невозможно. В начале июля участники спустились в базовый лагерь и отправились домой. «Первая французская экспедиция потерпела неудачу из-за невезения, – писал руководитель экспедиции Анри де Сегонь. – Но надеемся, что рано или поздно нам повезет, посмотрим, что будет в последующие годы».
Время покажет.
У Пауля Бауэра тем временем возникли две проблемы. Первая – политическая. Несмотря на попытки нацистов убедить всех в том, что Третий рейх – мирная страна со счастливым населением, сообщения о репрессиях, убийствах и набирающем силу антисемитизме стали регулярно появляться мировых средствах массовой информации и влиять на давние хорошие отношения между британскими и немецкими альпинистами. Несмотря на то, что многие известные англичане – от семейства Митфордов до родных Одри Хепберн – восхищались Гитлером и нацистами[25], политическая обстановка в Германии вызывала все больше беспокойства. Бауэр, очевидно, нуждался в поддержке Альпийского клуба Англии и чиновников как в Лондоне, так и в Индии, чтобы немецкие альпинисты не лишились доступа в Гималаи.
Выход из ситуации нашелся на организационном уровне. Чтобы запросы на проведение немецких экспедиций в Гималаи не направлялись через канцелярию рейхсспортфюрера или другой официальный государственный орган, Бауэр создал отдельную организацию. Так 15 мая 1934 года появился Немецкий гималайский фонд. В недалеком будущем он будет курировать всю деятельность в области горовосхождений в Германии, а Бауэр станет его директором. Штаб-квартиру новой организации разместили не в Берлине, а в Мюнхене, колыбели немецкого альпинизма. Так что на бланках и посланиях Фонда, отправляемых адресатам в Великобритании, никогда не было ни свастики, ни уже традиционного для Германии немецкого приветствия.
Создание Фонда, по сути, гениальный ход Бауэра, который таким образом не только укрепил свой контроль над альпинизмом в Третьем рейхе, но и послал британцам четкий сигнал: немецкие восходители – наследники славной традиции, не имеющие с нацизмом ничего общего, а лишь желающие сохранить скалолазание и альпинизм в эти трудные времена. Вряд ли это было полностью правдой. Но инициатива Бауэра сработала.
Другая проблема оказалась не менее сложной. Чтобы претендовать на успех на Нанга-Парбат, требовалось подобрать сильный состав альпинистов. Это было не так просто. В 1934 году на Нанга погибли четыре опытных восходителя. Бауэр в погоне за монополией над восхождениями еще больше сократил круг потенциальных участников – многие региональные альпклубы исподволь, но активно выступали против его патроната. Кандидатуры Шнайдера и Хёрлина, имевших опыт восхождения в Гималаях, отпали по понятным причинам. Нужны были новые таланты.
Летом 1936 года Бауэр лично отобрал группу молодых немецких альпинистов, чтобы ознакомить их с реалиями Гималаев. На этот раз целью стал пик Синиолчу в Сиккиме, расположенный примерно в пятнадцати километрах к востоку от Канченджанги. На вершину этого шеститысячника еще не ступала нога человека, при этом он и исключительно красив, и очень сложен. Бауэр справедливо считал, что Синиолчу будет отличными тренировочным полигоном для немецкой команды.
И он вновь показал себя мастером решения проблем. Участники экспедиции не только получили опыт работы в гималайских условиях, но и флаг со свастикой побывал на вершине гималайской горы. Кроме того, Бауэр увидел в выдающемся мюнхенском альпинисте и сыне физика, лауреата Нобелевской премии Карле Вине руководителя будущей экспедиции на Нанга-Парбат. По возвращении в Европу Бауэр не стал почивать на лаврах, а сразу вернулся к работе. К моменту, как альпинисты прибыли в Мюнхен, листья на дубах и вязах в Английском саду пожелтели, а летние кафе на улицах Таль и Нойхаузер-штрассе уже убрали.
Старый Мюнхен тоже перестал существовать. Официантки в дирндлях все еще подавали жареное мясо в ресторанах, однако города, некогда очаровывавшего людей совершенно разных – от Марка Твена до Василия Кандинского, – больше не было. Точнее, он сильно преобразился: полные ненависти речи, военные парады, доносы-анонимки и начищенные до блеска сапоги штурмовых отрядов. Город растаял в дыму и запахе керосина, в грудах книг, сожженных на старинных булыжных мостовых и в звуках клацания затворов за тюремными стенами. Также незаметно исчезали его жители: кого-то на столе ждало извещение об увольнении, а кого-то – донос и стук в дверь посреди ночи.
На Кёнигсплац вооруженная охрана круглосуточно, все триста шестьдесят пять дней в году, несла караул у недавно построенных Храмов почета – двух мемориалов, где хранились останки так называемых нацистских мучеников. Если проходившие мимо граждане не вскидывали руку в нацистском приветствии, их могли оштрафовать, задержать или еще что похуже. В районе Максфорштадт функционеры нацистской партии захватили более пятидесяти домов и зданий, превратив некогда благополучный район в организационный центр национал-социализма. На Герцог-Максштрассе располагалась синагога, которую мюнхенские власти снесли бульдозерами в июне 1938 года, потому что, как говорили, она оскорбляла чувства фюрера, любившего после посещения оперы отдохнуть в ресторане по соседству.
Произошли и другие изменения. Концертный репертуар Мюнхенской филармонии и Государственного театра вычистили полностью, исключив негерманских композиторов. Католические организации и движение бойскаутов запретили, а молодых людей «правильного» происхождения поощряли к продолжению рода и созданию «новых семейных ячеек немецкой расы». Будущие невесты могли подать заявку на специальные брачные займы в местных универмагах, а пары, связавшие себя узами брака, получали личный экземпляр книги «Mein Kampf».
По всему городу – на витринах магазинов, в салонах красоты, на стеклянных дверях телефонных будок и в окнах ресторанов внезапно появились новые объявления. «Juden Zutritt verboten!» («Евреям вход воспрещен») гласила металлическая табличка на двери библиотеки Немецкого музея. А плакаты с надписью «Juden unerwünscht!» («Евреи нежелательны») и изображением свастики стали настолько популярны, что производитель канцелярских товаров на Байерштрассе продавал их по символической цене.
Для еврейских семей повседневная жизнь превратилась в кошмар. Прогулки по ночному городу остались в прошлом, все больше кормильцев теряли работу и не могли ее найти. Евреи жили в Мюнхене более семисот лет, но теперь многие задумались об эмиграции. В еврейских школах ученики играли в ставшую популярной настольную игру «Das Aliyah-Spiel», в ходе которой игроки бросали кубики, чтобы передвигать фишки по пути из Германии в Палестину. Кто смог, уехал. Для оставшихся окно возможностей быстро закрывалось.
Берлинец Петер Миш, блестящий геолог и альпинист, знал это лучше многих. Миш был одним из ученых, прикомандированных к экспедиции 1934 года на Нанга-Парбат. «В мире не так много мест, где земная кора открыта на большую глубину и где она так доступна», – писал один из его коллег о Гималаях. По мере подъема на восьмитысячник Миш собирал образцы горных пород на разных высотах. И когда смертоносная буря застигла врасплох команду восходителей у Серебряного седла, он принял самое активное участие в спасательных работах, которые, к сожалению, не принесли результата. Работа Миша на Нанга-Парбат была выше всяких похвал.
Но возвращение из Индии в Германию стало суровым испытанием. Нацистские чиновники потребовали от Миша, еврея по национальности, передать все собранные образцы и полевые записи другому, «заранее одобренному ученому». Миш отказался, но стало понятно, что долго сопротивляться давлению не получится. Профессоров-евреев выгоняли из всех германских университетов, а вскоре антисемитизм стал обыденным явлением. Власти приняли закон, запрещающий евреям вывешивать национальный флаг, а банды штурмовиков начали избивать евреев на городских улицах.
Выбраться за пределы Третьего рейха было очень непросто. Колоссальные расходы, поиск страны, готовой принять беженца, жизнь с нуля… Тем не менее в 1935 году Миш сумел устроиться профессором структурной геологии в Университете имени Сунь Ятсена в Кантоне в Китае. В следующем году он тайно покинул Германию вместе с женой и двухлетней дочерью. В багаже Миш вывез записные книжки и образцы горных пород с Нанга-Парбат.
Был и еще один отголосок экспедиции 1934 года. Эта история, как и случившееся с Петером Мишем, не освещалась в немецких газетах того времени. Началась она в Мюнхене со стука в дверь.
У Вилли Шмида, работавшего музыкальным критиком в крупнейшей газете Баварии Münchner Neueste Nachrichten, было хорошее чувство юмора и плохое зрение. Его лысину и очки в стальной оправе можно было часто заметить среди музыкантов: Шмид любил пройти за кулисы Национального театра и пообщаться с дирижерами и солистами. Он был одаренным музыкантом, играл в квинтете и пел в хоре собора Фрауэнкирхе. Шмид и выглядел как музыкант: витал в эмпиреях и казался человеком не от мира сего. При взгляде на него с трудом верилось, что это ветеран войны, награжденный за доблесть. Шмид едва не погиб от пулеметного огня в битве на Сомме, а врачи извлекли из его тела далеко не все осколки.
Шмид был ревностным католиком и более всего в жизни любил две вещи. Первая – семья: красавица жена, две дочери и сын. Второй страстью была виолончель. Вилли Шмид особенно любил сюиты Баха, эта музыка часто доносилась из его квартиры на Шакштрассе 3/III, между Воротами Победы и знаменитым Английским садом.
Но прокормить семью из пяти человек, а также сестру и больную тещу на зарплату музыкального критика сложно. Поэтому, когда Вилли Меркль предложил Шмиду заняться рекламой экспедиции 1934 года на Нанга-Парбат, тот с радостью ухватился за такую возможность. Он превратил кладовку в квартире в офис по связям с общественностью и всю позднюю весну и лето 1934 года с помощью жены отправлял в немецкие, австрийские и мировые газеты пресс-релизы, статьи и фотографии экспедиции, тщательно отслеживая процесс восхождения. К концу июня 1934 года напряжение было неимоверным, ведь к тому времени Вилли Меркль с товарищами отправился на штурм вершины.
Лето в Мюнхене было в самом разгаре: цвели липы, жители домов круглосуточно держали окна нараспашку. Вечером 30 июня Шмид репетировал одну из сюит Баха, его супруга накрывала на стол, собираясь подать к ужину свежеиспеченный пирог, дети предвкушали лакомство целый день. Девятилетняя Душа читала в своей комнате, когда кто-то постучал во входную дверь. «Я слышала, как наш семейный повар Анни открыла, – вспоминала позже Душа. – И послышались чьи-то голоса».
Визитерами оказались трое офицеров СС, которых сопровождал мужчина в штатском. Они пришли за Вилли. «Ордера на арест не предъявили, они вообще не показали никаких документов, – писала Кэти Шмид. – Когда я предложила офицерам подождать, пока соберу мужу документы, один из офицеров молча достал револьвер». Вилли спросил пришедших, позволят ли ему взять с собой шляпу. «Я в последний раз слышала голос отца», – вспоминала Душа. Шмида отвезли в Дахау и в ту же ночь расстреляли.
Вилли Шмид оказался не единственной жертвой. Около девяноста человек по всей Германии тем теплым летним вечером и в течение следующих нескольких дней умерли не своей смертью. Эти события потом назовут Ночью длинных ножей. Большинство жертв буквально похитили из дома, а затем убили в тюремных камерах и полицейских участках. Бывший канцлер Германии Курт фон Шлейхер и его жена Элизабет были застрелены в своем доме в Берлине, а бывшего президента Баварии убили недалеко от Мюнхена. Многих перед смертью избили, а некоторым дали возможность застрелиться. Большинство жертв были частью руководства коричневорубашечников, развязавших первую волну нацистского террора на улицах немецких городов. Но Гитлер начал беспокоиться, что штурмовые отряды могут бросить вызов его контролю над Рейхом, поэтому с помощью Германа Геринга и Генриха Гиммлера развязал бойню, чтобы устранить конкурентов.
Как музыкальный критик и представитель альпинистской экспедиции в СМИ мог быть связан с отрядами СА? Впоследствии выяснилось, что Шмида убили по ошибке. Существовал еще один Вильгельм Шмид – один из высокопоставленных функционеров СА, избранный в Рейхстаг. Его тоже убили той ночью. Спустя несколько дней нацистские чиновники официально признали убийство музыканта Шмида несчастным случаем, ошибкой, но после Ночи длинных ножей стало очевидно, что никто в Германии отныне не может чувствовать себя в безопасности.
Герман Херлин являлся одним из талантливейших альпинистов Германии. Но по мере того, как Пауль Бауэр получал все больше власти, Херлин понял, что его время прошло. Он вышел из состава правления Альпийского союза и, хотя в свои тридцать пять вполне подходил для участия в гималайских экспедициях, никаких приглашений ждать не приходилось. Во-первых, он был близким другом Эрвина Шнайдера. Во-вторых, вскоре возникла новая проблема. Херлин влюбился в полуеврейку. Этой женщиной была вдова Вилли Шмида.
Кэти Шмид была незаконнорожденной дочерью прусского аристократа и домохозяйки еврейского происхождения и жила с родителями в Шверине на севере Германии. Девочка быстро превратилась в красавицу с темно-каштановыми волосами и карими глазами, умную, волевую, яркую и очень веселую. В девятнадцать жизнь Кэти круто изменилась. В один из дней 1918 года она отправилась с другом в госпиталь, где обратила внимание на раненого двадцатипятилетнего пехотинца по имени Вилли Шмид. Молодые люди сразу почувствовали симпатию друг к другу. Они встретились несколько раз, также их отношения стали развиваться в письмах. Поженившись, пара поселилась в Мюнхене. У них появились дети, и, хотя денег почти всегда не хватало, тем не менее они процветали. Музыка, театр и опера стали неотъемлемой частью жизни, а обаяние Кэти способствовало расширению круга друзей, особенно в мире музыки и литературы, чета Шмид общалась с такими людьми, как композитор Пабло Казальс и философ Освальд Шпенглер. Словом, семья Шмида жила полной жизнью, насколько это было возможно на небольшую зарплату музыкального критика.
30 июня 1934 года все это закончилось. Гибель Вилли Шмида должна была потрясти Кэти, но она проявила стальной характер и не побоялась потребовать от правительства Третьего рейха компенсацию за убийство мужа. Заместитель Гитлера Рудольф Гесс даже нанес личный визит в квартиру Шмида и извинился за случившееся – беспрецедентное событие. Однако Кэти это не остановило. Она отправилась в Берлин и сумела встретиться с личным адъютантом фюрера Фрицем Видеманом. По всей видимости, Кэти удалось очаровать его: впоследствии выяснилось, что Видеман хранил фотографию Кэти в своем бумажнике. Ее настойчивость и помощь Видемана принесли плоды: семье назначили пособие по потере кормильца.
После смерти мужа Кэти продолжила освещать все перипетии экспедиции 1934 года на Нанга-Парбат. Но когда стало ясно, что на горе произошла трагедия, Кэти потребовалось экспертное мнение, и Немецкий альпийский клуб попросил Германа Херлина помочь ей разобраться. Так началось их знакомство, и довольно быстро светловолосый голубоглазый альпинист влюбился во вдову-полуеврейку. Но к 1937 году их будущее было под большим вопросом. Херлин понимал, что придется уехать из Германии. Он устроился в компанию AGFA – немецкого производителя пленки, чтобы отправиться работать на зарубежном заводе фирмы в Бингемтоне, штат Нью-Йорк. Однако Кэти с детьми могли выехать лишь в случае, если они с Херлином станут мужем и женой. Именно тут и выяснилось, что Кэти – полукровка, а такой брак, согласно нацистским расовым законам, заключался только с одобрения правительства, которое в то время подобного уже не допускало. Однако обаяние, решимость и связи Кэти помогли и здесь: 12 июля 1938 года Кэти Шмид и Герман Херлин поженились в Берлине.
Менее чем через месяц молодожены и трое детей Кэти поднялись по трапу парохода «Коламбус» в порту Бремена. Чтобы немного подготовиться к новой жизни, старшая дочь прочитала «Приключения Тома Сойера», и все трое детей посмотрели в кинотеатре мультфильмы о Микки Маусе. Отдали швартовы, пароход отчалил, и вскоре Германия осталась за бортом. Вечером 9 августа пароход с четой Херлин на борту прибыл в Нью-Йорк, пройдя мимо освещенной закатным солнцем Статуи Свободы[26].